рус | укр

Главная

Контакты

Навигация:
Арсенал
Болезни
Витамины
Вода
Вредители
Декор
Другое
Животные
Защита
Комнатные растения
Кулинария
Мода
Народная медицина
Огород
Полесадник
Почва
Растения
Садоводство
Строительство
Теплицы
Термины
Участок
Фото и дизайн
Хранение урожая









Annotation. Предыстория событий описанных в романе «Цветы на чердаке»

Предыстория событий описанных в романе «Цветы на чердаке». Вирджиния ЭндрюсЧасть перваяПЕРВЫЙ ВЕСЕННИЙ БУТОНМОЯ СВАДЬБАГАДКИЙ УТЕНОК И ЛЕБЕДЬПРИЗРАКИ ПРОШЛОГОСВАДЕБНЫЙ ПРИЕМОТЦЫ И ДЕТИЧасть втораяМАЧЕХА МАЛЬКОЛЬМАДНИ СТРАСТИДНИ, ОКРАШЕННЫЕ В ЧЕРНЫЙ ЦВЕТМАЛЬКОЛЬМ ДОБИВАЕТСЯ СВОЕГОМАЛЬКОМ ВЕДЕТ СВОЮ ИГРУ, А Я СВОЮУЗНИК И НАДЗИРАТЕЛЬРОЖДЕСТВЕНСКИЙ ПОДАРОККОРРИНСАМЫЙ ЧЕРНЫЙ ДЕНЬЧасть третьяСУМЕРКИ И СОЛНЕЧНЫЙ СВЕТПЛАТА ЗА ГРЕХКОНЕЦ РОДОСЛОВНОЙГЛАЗА, КОТОРЫЕ ВИДЯТ

Вирджиния Эндрюс
Сад теней

Часть первая

ПЕРВЫЙ ВЕСЕННИЙ БУТОН

Когда я была маленькой, папа купил мне бесценный кукольный домик ручной работы. Это был чудесный миниатюрный мир с восхитительными крошечными фарфоровыми куклами, мебелью, в котором даже картины, люстры и ковры были выполнены с точным соблюдением масштаба. Но сам дом был укрыт стеклянным футляром, и мне никогда не разрешалось касаться содержимого футляра — на самом деле мне даже не разрешалось дотрагиваться до самого футляра, чтобы не оставить на нем пятен. Изящные вещи всегда подвергались опасности в моих руках, и кукольным домиком можно было лишь восхищаться, но трогать — никогда. Я хранила его на столике, сделанном из дуба, под оконной рамой витражей моей спальни. Солнце, пробивавшееся через затемненные оконные стекла, всегда окутывало крошечную вселенную мягкой радужно-небесной оболочкой и придавало лицам членов изображенной в миниатюре семьи счастливое выражение. Даже кухонная прислуга и лакей, одетый в белую ливрею, который стоял возле входной двери, и няня в детской — все они были преисполнены удовольствия. Все было так, как и должно было быть всегда в счастливой семье — на что я так пылко надеялась и молилась, чтобы это когда-нибудь сбылось и в моей жизни. В этом миниатюрном мире не было теней, ибо даже в ненастные дни, когда облака мрачно нависали над домом снаружи, затемненные окна детской чудесным образом превращали свет в радугу. Реальный мир, мой собственный мир, казался мне всегда серым, в нем не было радуг. Он был серым для моих глаз, которые все называли слишком суровыми, он был серым для моих надежд, он был серым для старой девы, на которую так и не пал выбор в колоде карт. В свои двадцать четыре года я была старой девой, лишенной каких-либо надежд на будущее. Казалось, я отпугивала подходящих женихов своим ростом и интеллектом. Мне казалось, что радужный мир любви, брака и детей будет оставаться недоступным для меня, как и тот кукольный домик, которым я восхищалась, поскольку лишь в воображении надежды мои обретали крылья. В своих фантазиях я была хорошенькой, беспечной, очаровательной, как и другие молодые женщины, с которыми я встречалась, но так и не смогла подружиться. Моим уделом было одиночество, заполненное книгами и грезами. И хотя я никому не говорила об этом, но в душе меня не покидала та надежда, что оставила мне мама перед самой кончиной: «Жизнь очень похожа на сад, Оливия. А люди подобны крошечным семенам, взращенным любовью, дружбой и заботой. И если уделять им достаточно времени и заботиться о них, они распустятся великолепными цветами. А иногда и старое, заброшенное где-то в уголке двора растение вдруг неожиданно расцветет. И эти цветки окажутся самыми прекрасными, самыми нежными цветками на свете. И ты окажешься таким цветком, Оливия. Может быть, пройдет достаточное количество времени, но твой расцвет еще впереди». Как мне не хватало сейчас моей мамы, никогда не терявшей надежды. Мне было шестнадцать, когда она умерла — именно тогда, когда мне так были необходимы эти наши женские беседы с ней о том, как завоевать сердце мужчины, как стать похожей на нее: почтенной, знающей и все же остающейся женщиной во всех отношениях. Моя мама всегда была в гуще всех дел, во всех делах она знала толк и брала руководство на себя. Она преодолевала все трудности, но на смену одним всегда приходили другие. Мой отец был доволен тем, что она была занята делом. И не важно каким. Он часто заявлял, что если женщины и не занимаются серьезным делом, это отнюдь не означает, что они бездельничают. У них могли быть свои «женские дела». Но когда пришел мой черед, именно он уговорил меня поступить в бизнес-школу. Мне казалось вначале разумным и правильным, что я стану его личным бухгалтером, что он выделит мне уголок в своем рабочем кабинете, так соответствующем его мужскому началу; в комнате, одна стена которой была увешана оружием, а другая фотографиями, изображающими его вылазки на рыбалку и на охоту; в комнате, пропахшей дымом сигар и виски, с темно-коричневым ковриком, самым изысканным из всех ковриков в доме. Он освободил для меня угол своего огромного письменного стола из черного дерева, где можно было работать над актами, вести учет хозяйственной деятельности, рассчитывать зарплату сотрудников, а также домашние ра сходы. Работая с отцом, я всегда ощущала себя скорее его сыном, чем дочерью. Я старалась доставить радость отцу, который всегда мечтал о сыне, но, казалось, что мне не суждено было стать его идеалом. Он часто говорил, что я стану надежным помощником любому мужу, и, вероятно, поэтому он так хотел, чтобы я получила образование в области бизнеса и приобрела этот опыт. Он не любил много говорить, но я понимала и без слов — женщине (ростом порядка 180 см) требовалось нечто большее, чтобы завоевать сердце мужчины. Да, я была шести футов роста; еще подростком, к своему стыду, я вымахала до гигантских размеров. Во мне не было ничего хрупкого или изящного. Я унаследовала золотисто-каштановые волосы матери, но плечи мои были слишком широки, а грудь — слишком высока. Я часто разглядывала себя в зеркале и хотела, чтобы мои руки были короче. Мои серые глаза были слишком раскосыми и кошачьими, а нос был слишком резким. Губы были тонкими, а лицо бледным и серым. Серое, серое, серое. Как я хотела быть хорошенькой и яркой. Но, сидя перед туалетным столиком, подергивая ресницами и стараясь покраснеть, я становилась все больше похожей на дуру. Я не хотела выглядеть глупой и пустой, но ничего не могла с собой поделать, вслед за тем садилась на корточки перед застекленным кукольным домиком и изучала изящное, нежное фарфоровое лицо крошечной хозяйки. Как я хотела, чтобы это было мое лицо. Тогда, может быть, тот волшебный мир стал бы моим миром. Но этого не происходило. Тогда я оставляла все мои надежды, упакованными вместе с фарфоровыми фигурками, и отправлялась по своим делам. Если отец всерьез рассчитывал на то, что сможет сделать меня более привлекательной для мужчин, дав мне образование и практический опыт в бизнесе, то он, должно быть, всерьез разочаровался в результатах. Джентльмены приходили и уходили, а я все ждала ухаживаний и признаний в любви. Я всегда боялась, что мои деньги, деньги моего отца, мое наследство будут притягивать людей, изображающих любовь ко мне. Я думаю, что и отец боялся того же, поэтому он однажды пришел ко мне и сказал: «Я написал в моем завещании, что все, наследуемое тобой, будет принадлежать только тебе, и ты сможешь делать с ним все, что захочешь. Ни один муж не сможет управлять твоим состоянием, женившись на тебе». Он объявил об этом и вышел из комнаты, прежде чем я смогла что-либо ответить. В дальнейшем он тщательно отбирал кандидатов для моих увлечений, представляя мне лишь господ высшего круга, людей, обладавших собственным состоянием. Мне еще предстояло встретить того, над кем я бы не возвышалась и кто не мрачнел бы, услышав то, что я сказала. Мне казалось, что я так и умру старой девой. Но мой отец не хотел так просто отказываться от своих планов. — К нам сегодня на обед пожалует молодой человек, — объявил он утром в одну из пятниц в последних числах апреля. — Он — один из самых ярких людей, которых я когда-либо встречал. Я хочу, чтобы ты надела то голубое платье, которое сшила себе на Пасху в прошлом году. — Но, папа, — я готова была сказать «к чему беспокоиться», но он предупредил мой ответ. — Не пытайся спорить, и ради бога не заводи за столом разговоров о борьбе женщин за равные права. Взгляд мой вспыхнул. Он знал, как я ненавидела, когда он понукал мной, как одной из своих лошадей. — Ни один мужчина не проявит интереса к тебе, если ты посягнешь на одну из священных мужских привилегий. Это всегда безошибочно. — Голубое платье, — повторил он, повернулся на каблуках и удалился, прежде чем я смогла проронить хоть слово. Мне казалось бессмысленным соблюдать все ритуалы за моим туалетным столиком. Я решила вымыть волосы с шампунем и стала расчесывать их, сжимая и собирая в пучок аккуратно, но не слишком нажимая на гребешок из слоновой кости, который отец подарил мне на прошлогоднее рождество. Отец, вероятно, не знал или не хотел признать того, что я сшила «голубое платье», потому что я хотела иметь такой наряд, который фотомодели демонстрировали в журналах моды. Лиф платья был достаточно глубоким и демонстрировал прелесть моей груди, а облегающий корсаж прозрачно намекал на фигуру с «осиной талией». Платье было шелковым, и необычно мягкая ткань ярко поблескивала. Рукава спускались почти до локтя. Я считала, что так руки мои становились короче. Я надела мамин кулон с голубым сапфиром, что, как мне казалось, делало мою шею немного изящнее. На щеках моих поблескивал румянец, то ли как проявление здорового организма, то ли по причине моей взволнованности. Я волновалась. Я пережила множество подобных вечеров, наблюдая за тем, как опускался взгляд мужчины, когда он поднимался, чтобы приветствовать меня, а я возвышалась над ним. И на сей раз я репетировала лишь сцену очередного провала. Когда я спустилась в гостиную, возбужденная от волнений, гость отца уже прибыл. Они беседовали о чем-то в тишине. Я услышала громкий смех отца, а затем голос гостя, низкий, но звучный, голос человека, уверенного в себе. Я попыталась успокоиться и прошла в кабинет отца. Когда я вошла, Малькольм Нил Фоксворт встал, и сердце мое учащенно забилось. Рост его был по меньшей мере шесть футов два дюйма, и он был самым симпатичным молодым человеком из тех, кто посещал наш дом. — Малькольм, — сказал отец, — я счастлив, что могу представить Вам мою очаровательную дочь. Он взял мою руку и сказал: — Я очарован, мисс Уинфильд. Я взглянула в его небесно-голубые глаза. А он также пристально посмотрел в мои глаза. Я никогда не придавала значения шальным романтическим представлениям о любви с первого взгляда, но вдруг я почувствовала, что его взгляд прошел через мое сердце и застрял где-то внизу живота. У него были божественно светлые, льняные волосы, римский нос и тонкий прямой рот. Широкоплечий, с узкими бедрами, он имел почти атлетическое сложение. И по тому, как он смотрел на меня с нескрываемой усмешкой, я поняла, что он привык к тому, что женщины приходят в волнение при взгляде на него. Ну что ж, подумала я, не следует давать ему больше повода смеяться над Оливией Уинфильд. Конечно, такой мужчина вряд ли уделит мне вечер, и мне предстоит еще один прием, устраиваемый отцом для заранее обреченной на неудачу помолвки. Я крепко пожала его руку, улыбнулась в ответ и быстро отвела взгляд. После представления друг другу отец объяснил, что Малькольм прибыл в Нью-Лондон из Челла, где проходил вечер встречи выпускников. Его интересовали инвестиции в судостроение, потому что он полагал, что после окончания войны рынки экспорта будут расширяться. Как я могла понять из его рассказа о себе, он уже владел несколькими суконными фабриками, имел решающий голос в нескольких банках и владел несколькими лесопильными заводами в Виргинии. Он имел совместный бизнес с отцом, но последний, хотя и был далеко не старым (ему исполнилось лишь 55 лет), отошел от дел, будучи душевнобольным. Лишь позднее я поняла, как обстояло дело. За обедом я старалась быть вежливым, спокойным наблюдателем, каким хотел видеть меня отец, и какой всегда была моя мать. Маргарет и Филипп, наши слуги, подали изысканный обед, заказанный отцом, из жаркого и вина Веллингтона, которое полагалось пить в исключительных случаях. Я посчитала, что мой отец вполне нарочито заявил гостю: — Оливия закончила колледж. У нее диплом по бизнесу, и она ведет всю мою бухгалтерию. — Неужели? Малькольм необычайно воодушевился. В его голубых глазах отразился глубокий интерес, и он вновь, уже более серьезно, взглянул на меня. — И нравится вам эта работа, мисс Уинфильд? Я бросила украдкой взгляд на отца, который сидел в высоком, вырезанном из светлого клена кресле и кивал головой, словно показывая мне правильный ответ. Я так хотела, чтобы Малькольм Фоксворт полюбил меня, но решила оставаться самой собой. — Всегда лучше заполнять свое время полезной и разумной работой, — сказала я. — Даже для женщины. Улыбка отца угасла, но на лице Малькольма она расширилась. — Я полностью согласен. — Он не обернулся к отцу. — Я считаю, что большинство так называемых привлекательных пустышек довольно глупы и безвкусны. Они считают, что их привлекательной внешности вполне достаточно, чтобы обеспечить им счастливую жизнь. Я предпочитаю интеллигентных женщин, которые смогут о себе позаботиться, женщин, которые смогут стать настоящим приобретением для своих мужей. — Да, да, — ответил он и перевел разговор на темы судостроительной промышленности. Он получил информацию из надежных источников, что торговый морской флот, построенный для достижения победы в войне, вскоре будет распродан частным владельцам. Эта тема увлекла Малькольма, и они проговорили об этом до конца обеда, но время от времени я ощущала на себе взгляд Малькольма, и когда я поднимала на него свой взор, он в ответ улыбался мне. Никогда я не испытывала прежде того восторга от общения с гостями отца. Никогда я не чувствовала себя такой послушной за столом. Малькольм был вежлив с отцом, но мне казалось, что он более всего желал пообщаться со мной. Со мной! Неужели прекраснейший из гостей, когда-либо приходивших в наш дом, заинтересовался мной? Но он мог бы выбрать сотни красивых девушек, которые бы вечно обожали его. Почему его привлекла такая некрасивая девушка, как я? Но как мне хотелось верить, что все взгляды, брошенные украдкой, его просьбы передать мне предмет со стола, его попытки привлечь меня к разговору не были выдуманы мной. Возможно, лишь на несколько часов я могла позволить распуститься цветку моей надежды. Лишь на ночь! Завтра он завянет. После обеда Малькольм и отец направились в кабинет выкурить сигару и продолжить разговор об инвестициях, которые собирался сделать Малькольм. И в дыму сигарет стали быстро рассеиваться мои внезапно вспыхнувшие надежды. Конечно, Малькольм не интересовался мной — его интересовали совместные предприятия с отцом. Именно они станут темой их беседы на протяжении оставшегося вечера. Я могла удалиться в свою комнату, чтобы провести время за чтением нового, привлекшего мое внимание, романа ЭдитУор-тон «Век невинности». Но затем я решила спуститься в гостиную, взяв с собой шелковую лампу, надеясь увидеться с Малькольмом, чтобы попрощаться с ним. На улице в эту пору стало совсем тихо, но я увидела супружескую пару. Так, вероятно, прогуливались бы муж и жена из кукольного домика, упакованного в стеклянный футляр, выйди они из заточения, подумала я. Вскоре они скрылись за углом. Как я желала бы выйти на прогулку с таким мужчиной, как Малькольм. Но, увы, этому не суждено было сбыться. Казалось, Бог был глух к моим надеждам и молитвам о любви. Я вздохнула. Когда я вернулась к чтению, то поняла, что весь мой любовный опыт и в дальнейшем будет почерпнут из книг. Затем я обнаружила, что Малькольм стоит у двери в гостиную. Неужели он следил за мной? Он стоял, выпрямившись, плечи его были оттянуты назад, голова высоко поднята. В его глазах был расчетливый взгляд, как будто он украдкой оценивал меня, а я не знала, как поступить. — О! — От удивления у меня выступил румянец на щеках. Сердце стало сильнее биться в груди, он, вероятно, услышал стук моего сердца. — Чудесный вечер, — промолвил он. — Как бы вы отнеслись к прогулке? На мгновение я растерялась. Он хотел пригласить меня на прогулку. — Я согласна, — ответила я. Было заметно, что ему понравилось, как я быстро приняла решение. Я не старалась моргать ресницами или казаться неуверенной, чтобы помучить его своим ответом. Я хотела пойти на прогулку, я очень хотела именно с ним пойти на прогулку. Если бы у меня была лишь малейшая надежда, что его интерес ко мне не пропадет, я оставалась бы только сама собой. — Я поднимусь наверх за пальто. — Я была рада возможности на минутку исчезнуть и перевести дыхание. Когда я вернулась, Малькольм ожидал меня в передней. Мне хотелось узнать, где сейчас отец, и не он ли все это организовал. Но хотя я знала Малькольма лишь короткое время, мне казалось, что он никогда не стал бы поступать вопреки своим желаниям. Малькольм взял меня под руку и помог спуститься с крыльца. Мы оба были спокойны. Малькольм открыл калитку и пропустил меня вперед. Стоял прохладный апрельский вечер, в воздухе уже повеяло весной. Деревья у калитки устремляли к небу свои черные голые ветви, но на них уже набухли сотни крошечных почек, готовых вот-вот выбросить свои побеги. Но в воздухе еще был разлит зимний холодок, он окутывал меня. На миг меня охватило безумие, я хотела броситься в объятия к Малькольму, чего я никогда так не желала ни с одним мужчиной, даже с отцом. Я решительно направилась вперед и указала на реку. — Если мы пойдем по этой улице, — сказала я, — а затем повернем направо, нам откроется чудесный вид на Темзу. — Отлично, — прибавил он. С моей стороны, вероятно, было безумством отважиться на прогулку по набережной реки в этот весенний вечер с мужчиной, который готов был влюбиться в меня. Я была сгустком эмоций: так много надежд и волнений, смущения и страха, пугающих чувств охватывало меня в этот вечер, что мне было не по себе. Но я не могла допустить того, чтобы Малькольм увидел мою взволнованность, и держала голову высоко. Корабельные огни двигались по реке — грузовозы доставляли товары вверх и вниз по течению. В такую темную ночь эти огоньки вдали напоминали жуков-светляков, затянутых паутиной. — Зрелище действительно прекрасное, — сказал он. —Да. — Как могло так случиться, что ваш отец до сих пор не выдал вас замуж? Я ни в коем случае не хотел бы оскорбить ваш ум и утверждать, что вы прекрасны; но вы необычайно привлекательны и, очевидно, у вас незаурядный ум. Неужели ни один мужчина не завоевал вас до сих пор? — Как же случилось, что и вы не женились? — ответила я. Он засмеялся. — Отвечаете вопросом на вопрос — неплохо, мисс Уинфильд. Если вам угодно знать, то большинство современных женщин слишком скучны в своих усилиях обмануть мужчин. Серьезный мужчина, имеющий намерения создать крепкую семью и остаться верным своим принципам, должен избегать подобных женщин. — Неужели иных женщин вы не встречали? — спросила я. Мне показалось, что он покраснел. — Неужели вы не искали других? — Нет, я был слишком занят делами. Мы помолчали, и он снова взглянул на речные суда. — Может быть, я слишком тороплю события, — продолжал Малькольм, — но, вполне очевидно, что у вас и у меня много общего. Из рассказов вашего отца и моих собственных наблюдений я могу судить, что вы — серьезная девушка, прагматичная и трудолюбивая. Вы уже серьезно занимаетесь бизнесом, а поэтому вы на голову выше всех прочих женщин в этой стране сегодня. — Это результат отношения к ним мужчин, — в ответ выпалила я и тут же прикусила губу. Я вовсе не хотела высказывать свои мысли по этому поводу, но слова, казалось, сами слетали с моих губ. — Не знаю, может быть, вы и правы. А знаете, — сказал он, взяв меня под руку, когда мы продолжали нашу прогулку, — у нас и в остальном много общего. Мы оба рано потеряли наших матерей. Ваш отец, — добавил он поспешно, — сказал мне об этом, я надеюсь, вы не сочтете меня бестактным. — Нет. Вы ведь рано потеряли мать? — В пятилетнем возрасте, — ответил он тише и печальнее. — О, как вы, должно быть, страдали. — Иногда, — ответил он, — случается так, что чем тяжелее жизнь, тем лучше мы становимся. Или тверже. Эти его слова прозвучали резко, и я побоялась задавать ему другие вопросы на эту тему. Мы долго гуляли в этот вечер. Я слушала его рассказ об успешных попытках создания собственного дела. Мы побеседовали о предстоящих президентских выборах, и он был доволен тем, насколько хорошо я осведомлена о кандидатах, борющихся за выдвижение в Конгресс от республиканцев и демократов. Мне было жаль, что мы так скоро вернулись к моему дому, но утешением стала прогулка с обаятельным молодым человеком. Я считала, что дело этим и закончится. Когда мы прощались, он спросил, сможет ли навестить меня еще раз. — Боюсь, что я утомил вас своими разговорами за этот вечер. В следующий раз я постараюсь быть слушателем. Я не ослышалась — этот человек хотел услышать мой рассказ, разгадать мои мысли. — Вы можете позвонить завтра, — сказала я страстно, как школьник. Он не улыбнулся, не засмеялся. — Отлично, — сказал он. — Неподалеку отсюда есть небольшой ресторанчик морской кулинарии, куда я часто наведываюсь. Может быть, мы поужинаем. Неужели мне назначают свидание? Разумеется, я согласилась. Я хотела понаблюдать за тем, как он садится в машину и отъезжает, но не могла вести себя откровенно. Когда я вернулась в дом, отец встретил меня в дверях кабинета. — Интересный молодой человек. Обладает гениальными способностями к бизнесу. И неплох собой? — Да, папа, — сказала я. Он захихикал. — Завтра он зайдет к нам, и мы отправимся обедать. Его улыбка угасла, а во взгляде появилась серьезная надежда. — Правда? Расскажи все подробно. — Я не знаю, папа, что тебе сказать. Я больше не могла сдерживаться. Я извинилась и поднялась к себе. Некоторое время я неподвижно сидела и разглядывала себя в зеркале. Неужели я изменилась? Волосы оставались прежними. Я оттянула плечи назад. У меня была привычка втягивать плечи, которые были слишком широкими, хотя и чувствовала, что осанка от этого портится. У Малькольма была отличная выправка уверенного в себе человека. Казалось, он не замечал моих недостатков и изъянов, не стремился смотреть на меня свысока. Он даже сказал, что я привлекательна, и дал понять, что я ему желанна. Возможно, я недооценивала себя все эти годы и напрасно уготовила себе безрадостную судьбу? В душе я пыталась убедить себя, что приглашение на обед вовсе не объяснение в любви. Возможно, этот мужчина вовсе не имел любовных намерений и просто чувствовал себя одиноким. Нет, подумала я, мы пообедаем, побеседуем и расстанемся. Возможно, когда-нибудь, на Рождество, я получу от него поздравительную открытку со словами: «Позвольте с некоторым опозданием поблагодарить Вас за приятную беседу. Желаю Вам счастливых праздников. Малькольм.» Мое сердце затрепетало. Я подошла к стеклянному кукольному домику, словно стремилась обрести надежду, которая была спрятана в нем. Затем я отправилась спать, мечтая о фарфоровых фигурках: я была одной из них — счастливой женой, а Малькольм — прекрасным мужем. Наше свидание за обедом было изысканным. Я хотела выглядеть скромно, но все, что бы я ни выбирала, было безвкусным. Я сама была виновата в том, что не уделяла должного внимания своему гардеробу. Наконец, я выбрала платье, которое надевала на одном из свадебных торжеств в прошлом году. Возможно, оно принесет мне удачу, подумала я. Малькольм сказал, что я неотразима, но разговор за столом быстро свелся к более земным делам. Он хотел знать все о работе, которую я выполняла для отца и расспрашивал меня о мельчайших подробностях. Я боялась, что разговор окажется скучным, но он проявил такой интерес, что я не могла остановиться. Очевидно, на него произвело глубокое впечатление мое понимание сути дела. — Скажите мне, — спросил он меня, когда мы вернулись домой, — чем вы занимаетесь в свободное время? Наконец-то разговор принял личный характер, и он проявил интерес ко мне. — Я много читаю. Слушаю музыку. Гуляю. Единственный вид спорта, которым я увлекаюсь, это верховая езда. — Неужели? У меня много лошадей, мое имение Фоксворт Холл раскинулось в чудесной местности, которая понравится любому натуралисту. — Это чудесно. Он проводил меня до двери, и вновь я подумала, что все закончилось. Он, однако, удивил меня. — Вы, надеюсь, знаете о том, что я присоединюсь к вам и вашему отцу на завтрашней службе в церкви. — Нет, — ответила я, — я ничего не знала об этом. — Я с нетерпением буду этого ждать, — добавил он. — Благодарю вас за чудесный вечер. — Мне он тоже понравился, — сказала я, словно ожидая того, чтобы он поцеловал меня. Как мне не хватало подруги детства, кому я могла бы довериться, обсудить отношения между мужчинами и женщинами, но все школьные подруги, которых я знала, были замужем и разъехались. Может быть, мне следовало поощрить его? Наклониться к нему, сделать паузу, улыбнуться. Я растерялась, стоя у дверей в ожидании. — Ну что ж, до завтра, — сказал он, приподняв шляпу, и спустился по ступенькам крыльца к стоявшему рядом автомобилю. Я распахнула дверь и ворвалась в дом, чувствуя и волнение, и разочарование. Мой отец был в гостиной, читал газету и, казалось, был занят другими делами. Но я знала, что он ждет моего рассказа о том, как прошло свидание. Я решила не отчитываться перед ним. Это создавало у меня настроение экзаменационного испытания, а я не любила подобных ситуаций. Что я могла ему сказать? Малькольм пригласил меня на обед. Мы много беседовали. Я, по большей части, говорила, а он слушал. Может быть, он решил, что я — болтушка, даже тогда, когда разговор касался тех вопросов, к которым он проявлял интерес. Конечно, я говорила так много, потому что ужасно волновалась. Как бы то ни было, я была признательна ему за вопросы о бизнесе. В этой области я могла распространяться. Я могла бы беседовать, разумеется, и о книгах, и о лошадях, но прежде я и не знала, что он интересуется чем-либо, помимо увеличения капитала. Что же сказать отцу? Обед прошел чудесно. Я старалась поменьше есть, хотя я могла бы есть и побольше. Я старалась казаться утонченной, женственной и даже отказалась от сладкого. Но он настоял. — Хорошо провела время? — быстро спросил отец. Он увидел, что я сразу направилась в свою комнату. — Да, но почему ты не сказал мне, что пригласил Малькольма присоединиться к нам на утренней службе? — О, неужели? — Папа, несмотря на твой опыт в бизнесе, ты плохой лжец. Он громко захохотал. Даже я слегка улыбнулась. Почему я схожу с ума? Я знала, что он собирается сделать, и хотела, чтобы он сделал это. — Я ложусь спать, — сказала я, раздумывая над тем, как придется помучиться над нарядом для церковной службы. Прежде чем удалось заснуть, я вспоминала мельчайшие подробности нашего свидания с Малькольмом, осуждая и поздравляя себя. И когда я припоминала наше прощание возле двери, мне показалось, что он меня поцеловал. Никогда прежде я не волновалась так перед утренним богослужением, как в этот раз. За завтраком я ничего не могла проглотить. Я суетилась, подыскивая подходящее платье и выбирая прическу. Когда пришла пора выходить, и прибыл Малькольм, сердце мое бешено застучало. Я подумала, что потеряю сознание и упаду прямо на лестнице. — Доброе утро, Оливия, — сказал он, и, казалось, мой внешний вид его удовлетворил. Я даже не придала значения тому, что и в доме, и в машине на пути в церковь он называл меня Оливия, а не мисс Уинфильд. Был чудесный, теплый весенний день, по-настоящему первое теплое воскресенье года. Все молодые девушки были в новых весенних нарядах, в шляпах с вуалью и с зонтиками. Все семьи были такими цветущими, дети резвились на солнце, ожидая начала службы. Когда мы вышли из машины, казалось, что все собравшиеся обернулись на меня. На меня, Оливию Уинфильд, прибывшую на службу прекрасным весенним утром с отцом и поразительно симпатичным молодым человеком. Мне хотелось крикнуть: «Да, он со мной! Только со мной! Понятно?» Разумеется, я никогда бы не опустилась до такого бульварного поведения. Я выпрямилась, словно стараясь вырасти, высоко держа подбородок, когда мы вышли из машины и прошли в темную, пахнущую ладаном церковь. Большинство осталось на улице, наслаждаясь солнечной погодой, поэтому мы смогли выбрать любую скамью, и Малькольм решительно повел нас к самым передним рядам. Мы молча сидели и ждали начала службы. Никогда прежде мне не было так трудно следить за службой. Никогда я не прислушивалась к собственному голосу, но когда мы встали, чтобы пропеть псалмы, я услышала свой тихий голос. Напротив, Малькольм пел громко, звонко и прочитал «Отче наш» в конце службы сильным, глубоким голосом. Затем он повернулся ко мне, взял под руку и сопровождал до автомобиля. С какой гордостью спускалась я с ним по ступенькам крыльца! Я видела, как остальные прихожане разглядывали нас и размышляли, что за симпатичный молодой, человек пришел на службу с Уинфильдами и сопровождает Оливию. Уходя, мы слышали шепот и пересуды, и я сознавала, что внешность Малькольма будет темой светских пересудов на протяжении всего дня. После обеда мы отправились кататься на лошадях. Впервые я ездила верхом вместе с мужчиной, и его общество вдохновляло меня. Он держался в седле, как заправский английский охотник. Ему, очевидно, нравилось испытывать мое умение держаться в седле. Он пришел на обед в воскресенье; и мы отправились на прогулку вдоль берега реки. В этот раз он был более молчалив, чем обычно, и я предчувствовала, что он объявит о скором отъезде. Вероятно, пообещает писать. Я буду на это надеяться, даже если он не исполнит обещания. А если он напишет, я буду хранить все его письма, даже если это будет и единственное письмо. — Послушайте, мисс Уинфильд, — внезапно начал Малькольм. Мне не понравилось это внезапное возвращение к прежнему обращению ко мне. Я решила, что это — дурное предзнаменование. На самом деле, оказалось, что нет. — Я не вижу смысла в том, что два человека, очень близкие друг другу, откладывают и напрасно усложняют решение вопроса о своих взаимоотношениях, вместо того, чтобы перейти к сути, наиболее приемлемой для двух сторон. — К сути? — Я говорю о браке, — сказал он. — Об одном из самых священных таинств, такому достоянию, к которому нельзя относиться легкомысленно. Брак — это больше, чем логический результат любовного приключения. Это — взаимодействие, союз, обусловленный договором. Мужчина должен быть уверен, что его жена является именно тем человеком, на кого он может положиться. Вопреки распространенному среди мужчин, включая и моего отца, мнению — мужчине необходима сильная женщина. Я очарован вами, мисс Уин-фильд. Я хотел бы получить разрешение от вас на то, чтобы просить у вашего отца согласия на брак с вами. На мгновение я лишилась дара речи. Малькольм Нил Фоксворт, шести футов и двух дюймов в высоту, удивительно красивый мужчина, интеллигентный, богатый и обаятельный, хочет жениться на мне? Мы стояли на берегу реки, а над нами горели звезды более ярко, чем обычно. Неужели все это пригрезилось мне? — А… — начала я, но перехватила горло руками. У меня не было слов. Я не знала, как сформулировать свой ответ. — Я осознаю, что это может показаться неожиданным, но я человек с характером, у которого есть все способности к тому, чтобы осознать, что имеет ценность, а что — нет. Мои инстинкты никогда не подводили меня. Я уверен, что это предложение принесет пользу нам обоим. Если вы проникнитесь к нему доверием… — Да, Малькольм, конечно, да, — ответила я быстро, возможно, слишком быстро. — Отлично. Благодарю. — сказал он. Я ждала. Несомненно, наступил момент, когда мы должны были поцеловаться. Мы должны были закрепить нашу веру друг в друга под звездами. Но, возможно, я была по-детски романтична. Малькольм был из тех людей, которые все выполняют правильно, педантично. Мне необходимо было в это поверить. — Тогда, если вы не против, давайте вернемся в ваш дом, так как я должен побеседовать с вашим отцом, — сказал он. Он взял меня за руку и прижал к себе. Когда мы возвращались в дом отца, я вспомнила ту супружескую пару, которую мы повстречали на улице во время нашей первой с ним прогулки. Моя мечта, наконец, сбылась. Впервые в жизни я была действительно счастлива. Отец уже ждал нас в своем кабинете, как будто предчувствовал новости. События развивались стремительно. Несколько раз я подходила к двойным дверям, отделявшим кабинет отца от гостиной и прислушивалась к разговору. Я обижалась на то, что меня исключили из разговора. Вероятно, речь шла о семейных или коммерческих проблемах, которые касались и меня. Ничто не волновало меня так, как тот разговор, который проходил за закрытыми дверями. Я стояла, прижавшись к двери, прислушиваясь и желая узнать, как Малькольм выразит свою любовь ко мне. — Как я объявил вам в первый вечер, мистер Уинфильд, — начал он, — я очарован вашей дочерью. Редко можно встретить женщину такого достоинства и выдержки, женщину, которая занимается проблемами экономики и успешно с ними справляется. — Я горжусь успехами Оливии, — сказал отец. — Она такой же блестящий бухгалтер и кассир, как и все мужчины, которых я знаю. Комплименты моего отца всегда подчеркивали мою невостребованность. — Да, она женщина с сильным, уравновешенным характером. Я всегда мечтал о жене, которая даст мне возможность вести мой образ жизни, как мне захочется, и не будет беспомощно притягиваться ко мне, как бурлящее вино. Я должен быть уверен, что по возвращении домой я не встречу ее мрачной и унылой или даже мстительной, какими могут быть многие хрупкие женщины. Мне нравится и то, что она не озабочена пустяками, что она не будет сходить с ума от своей прически, что она не хихикает и не флиртует. Короче, мне нравится ее зрелость. Я делаю вам комплимент, сэр. Вы воспитали чудесную, достойную женщину. — Но, я… — И я не могу иначе выразить вам свое восхищение, как просить вашего согласия на брак с вашей дочерью! — А Оливия?.. — Знает ли она, что я пришел сделать это предложение? Она дала мне свое согласие. Сознавая, что она с огромными способностями, я счел необходимым получить прежде ее согласие. Я надеюсь, вы поймете меня. — О, да, я понимаю вас, — отец прокашлялся. — Хорошо, мистер Фоксворт. Папа счел необходимым именовать гостя мистером Фоксвортом во время столь ответственного разговора. — Я уверен, вы знаете, что моя дочь обладает значительным состоянием. Я хотел бы заранее оговорить, что наследуемое ею богатство, будет находиться в полном ее распоряжении. Я особо оговорил в моем завещании, что никто кроме нее самой не вправе распоряжаться этими средствами. Вероятно, после этих слов наступило долгое молчание. — Так и должно быть, — наконец промолвил Малькольм. — Я не знаю, как вы планировали провести свадебную церемонию, но я предпочел бы скромную церковную церемонию венчания по возможности скорее. Мне необходимо вернуться в Виргинию. — Если Оливия не возражает, — сказал отец. Он знал, что я не буду против. — Отлично. Я полагаю, что могу рассчитывать на ваше согласие, господин Уинфильд. — Я надеюсь, вам ясно мое замечание относительно ее прав на наследство. — Да, сэр. — Я даю вам свое согласие, — ответил отец. — Давайте пожмем друг другу руки на этой ноте. Я с шумом выдохнула воздух, накопившийся в легких, и быстро отпрянула от закрытых двойных дверей. Исключительно симпатичный, элегантный мужчина приходил ко мне и, наконец, попросил моей руки. Я сама слышала это: все произошло так быстро, что мне едва удалось перевести дыхание. Я убежала наверх и присела перед кукольным домиком. Скоро я буду жить в большом доме со слугами. Мы будем устраивать изысканные званые обеды, а я буду ценным приобретением моего мужа, являвшегося по определению отца гением в бизнесе. Со временем нам будут завидовать все. Я посмотрела вокруг. Прощайте мои одинокие ночи. Прощай этот мир фантазий и грез. Прощай печальное лицо моего отца и мой собственный утративший надежду взгляд в зеркале. Мне предстояло узнать новое — это новое был Малькольм Нил Фоксворт. Я должна была стать Оливией Фоксворт, миссис Малькольм Нил Фоксворт. Все, что когда-то предсказала мама, начало сбываться. Я расцветала. Я почувствовала, что раскрываюсь навстречу Малькольму, как плотно затянутый бутон распускается в прекрасный цветок. А когда его голубые, голубые глаза заглянули в мои серые глаза, я почувствовала, что вышло солнце и туман растаял. Моя жизнь отныне не будет серой и слегка подкрашенной. Нет, отныне она будет голубой-голубой, как залитые солнцем небеса в безоблачный день. Голубой, как глаза Малькольма. В порыве охватившей меня страсти, я, подобно глупой школьнице, забыла об осторожности и необходимости за красивой вывеской видеть истину. Я не думала о том, что Малькольм, ни когда сделал мне предложение, ни когда обращался с предложением о помолвке к моему отцу, даже не упомянул слово «любовь». Как глупая школьница я верила, что буду покоиться под голубым небом глаз Малькольма, а моя крошечная грудь превратится в упругий, крепкий, никогда не увядающий бутон. Как и любая женщина, глупо верящая в любовь, я никогда не осознавала, что голубое небо в его глазах было не теплым, нежным, благодатным весенним небом, а холодным, унылым, тоскливым зимним небом. МОЯ СВАДЬБА

Так много планов предстояло разработать, и так мало времени было для подготовки этих планов. Мы решили провести свадебное торжество через 2 недели. — Я давно не был дома, — объяснил Малькольм, — и накопилось много неотложных дел. Ты не будешь против, Оливия? Отныне мы будем с тобой вместе всю жизнь и отметим наш медовый месяц позднее, когда ты устроишься в Фоксворт Холле. Ты согласна? Я не могла не согласиться. Скромно обставленное торжество, его неожиданность не уменьшили моего радостного ожидания. Я твердила себе, что я счастлива. Кроме того, я никогда не чувствовала себя уютно на публике. А настоящих друзей у меня не было. Отец пригласил младшую сестру мамы и ее сына, Джона Эмоса, наших единственных близких родственников. Отец Джона Эмоса умер несколько лет назад. Его мать была серой мышью, носившей траур спустя столько лет. А Джон Эмос в свои 18 лет казался стариком. Он был строгим, набожным юношей, который всегда цитировал Библию. Но я согласилась с отцом, что с нашей стороны было вполне уместным пригласить их. Со стороны Малькольма никого не было. Его отец отправился в зарубежное турне и собирался путешествовать в течение многих лет. У Малькольма не было ни братьев, ни сестер, никаких близких родственников, которых он мог бы пригласить, и кто мог бы приехать по первому требованию. Я знала, что подумают об этом все в округе: Малькольм не хотел, чтобы семья знала, на ком он женится, он же в свою очередь стремился поставить их перед свершившимся фактом. Они просто могли отговорить его от этого. Он обещал устроить прием в Фоксворт Холле сразу после нашего приезда. — Там ты увидишь все сливки общества, — сказал он. Следующие две недели я была занята приготовлениями и охвачена страхами. Я решила, что на мне будет мамино свадебное платье. Да и зачем было тратить уйму денег на платье, которое наденешь лишь раз? Но, естественно, этот наряд оказался слишком коротким для меня, и мы пригласили мисс Фэйрчайдд, знакомую портниху, удлинить его. Это было простое платье из шелка жемчужного цвета, красивое и элегантное, как раз такое платье, какое может понравиться Малькольму. Портниха насупилась, когда я встала на скамейку: платье едва доходило до икр. — Дорогая мисс Оливия, — вздохнула она, глядя на меня снизу вверх, полулежа на полу. — Мне придется стать гением, чтобы спрятать эту кайму. Вы, действительно, не хотите приобрести новое платье? Я знала, на что она намекает: «Странно, что берут в жены эту высокую, долговязую Оливию Уинфильд, а она еще настаивает на том, чтобы влезть в изысканное материнское платье, словно одна из сводных сестер Золушки в ее хрустальные башмачки». Вероятно, именно такой я и была. Но именно в день бракосочетания мне было так необходимо быть ближе к матери, как можно ближе. Я словно почувствовала себя защищенной в ее платье, защищенной многими поколениями женщин, выходивших замуж и рожавших детей задолго до меня. Мне, вероятно, не суждено было знать слишком многого об этом. А я хотела быть красивой в день венчания, несмотря на жалость и усмешку в глазах портнихи. — Мисс Фэйрчайльд, я должна быть в мамином платье в день бракосочетания по целому ряду сентиментальных причин, которые я не считаю нужным объяснять вам. Если вы не можете удлинить это платье, я могу пригласить кого-либо другого. Я вложила в мой голос всю холодность, он отражал превосходство моего положения, и мисс Фэйрчайльд была поставлена на место. Всю остальную работу она проделала молча, пока я смотрелась в зеркало. Кто была эта женщина, смотревшая на меня из зеркала — невеста в подвенечном платье, невеста, которую возьмет в жены человек и сделает ее своей собственностью. Какие же чувства испытывает человек, сходящий с алтаря. Я знала, сердце мое будет бешено стучать в груди. Я буду стараться улыбаться, чтобы выглядеть, как невесты, которых я видела в Светской хронике газет. Как им удавалось выглядеть такими нежными и невинными? Конечно, такой внешний облик не сохранялся на протяжении всей жизни. Возможно, они учились этому искусству, или это приходило к ним само собой. Если это была наука, то у меня оставалась надежда освоить ее. Но тем не менее, я все равно останусь такой же застенчивой, зная, что подумают люди — она слишком высокая и у нее длинные руки. Эти роскошные волосы пропадают без пользы, поскольку за ними скрывается пустое лицо. Улыбаясь им, видя их ответные улыбки и поклоны, я инстинктивно чувствовала, что вслед за этим они улыбались друг другу и словно говорили: как она глупо выглядит. Огромные плечи в изящном свадебном платье. Эти большие ноги. Посмотрите, как она возвышается над всеми, кроме Малькольма. И Малькольм, такой величественный, рядом с таким гадким утенком. О, как люди позлословят об орле и голубе: один — великолепный, гордый, красивый, другой — простой, неловкий и серый. Когда я стала перед зеркалом, а мисс Фэйрчальд суетилась вокруг меня с иголками, булавками и суровыми нитками, то в душе я радовалась тому, что на моей свадьбе будут лишь тетя Маргарет, Джон Эмос, мой отец, Малькольм и я. Никто больше не сможет увидеть, как сбудутся мои хрупкие опасения, и я надеялась, что отныне пришел мой час, а мои самые радужные надежды наконец-то воплотятся в жизнь. В день нашей свадьбы шел дождь. Мне пришлось забежать в церковь в сером плаще поверх моего белого платья. Но, какой бы грустной ни была погода, я не позволила бы ей испортить мое настроение. Наша довольно скромная церемония проходила в Congrega-tional Church. Когда я спускалась с алтаря, я надежно спрятала мои страхи и волнения под маской торжественности. Надев эту маску, я тем не менее смогла бросить взор на Малькольма, когда спустилась с алтаря, чтобы встретиться с ним. Он стоял в ожидании у алтаря, его поза была неподвижной, лицо было более серьезным, чем мое. Это разочаровало меня. Я втайне надеялась, что, увидев меня в свадебном платье матери, взгляд его наполнится радостью, предвосхищающей нашу любовь. Я искала его глаза. Скрывал ли он свои истинные чувства за той же маской, что и я? Когда он смотрел на меня, он, казалось, смотрел сквозь меня. Вероятно, он считал, что грешно проявлять чувства и привязанность в храме. Малькольм произносил свои брачные клятвы так торжественно, что я подумала, он более похож на священника, чем пастор, ведший церемонию. Я не могла сдержать стука своего сердца. Я боялась, что мой голос будет дрожать, произнося слова клятвы, но он не дрожал и не выдал меня, когда я клялась в любви, чистоте своих намерений и повиновении Малькольму Фоксворту до тех пор, пока смерть не разлучит нас. Когда я произносила эти слова, то вложила в них все сердце и душу. Перед взором Господа я произносила их, и в глазах Господа я обещала не нарушить их до конца моих дней. Что бы я ни делала для Малькольма, я стремилась умилостивить Господа. Когда мы закончили чтение святой клятвы и обменялись кольцами, я с надеждой посмотрела на Малькольма. Пробил мой час. Нежно он приподнял фату на моем лице. Я затаила дыхание. В церкви наступило глубокое молчание. Казалось, весь мир, затаив дыхание, следил за тем, как он наклонился ко мне, его губы приблизились к моим. Но свадебный поцелуй Малькольма был холодным и настойчивым. Я ожидала гораздо большего. В конце концов это был наш первый поцелуй. И должно было случиться нечто, что запомнилось бы на всю жизнь. Но я лишь едва почувствовала его туго натянутые губы на моих губах, а затем они исчезли. Это была всего лишь печать качества. Он подал руку священнику, а затем — отцу. Папа бистро обнял меня. Я думаю, мне следовало его поцеловать, но я очень смущалась от взгляда Джона Эмоса. Я поняла по его взгляду — он был также разочарован поцелуем Малькольма, как и я. Отец, казалось, был доволен, но глубоко задумался, когда мы вместе вышли из церкви. Было что-то незнакомое мне в его взгляде, когда я время от времени ловила его взоры, украдкой брошенные на Малькольма. Казалось, он что-то увидел новое в Малькольме. То, что внезапно понял. На мгновение, лишь на миг, это испугало меня, но когда я посмотрела в его сторону, взгляд его вновь стал счастливым, печаль исчезла из его глаз, и он мягко улыбался, как улыбался иногда маме, когда она делала что-то приятное для него, или когда она выглядела особенно красивой. Была ли я хоть немного красивой в такой светлый день? Осветились ли мои глаза светом новой жизни? Я надеялась, что так оно и было. Я верила, что и Малькольм испытывал те же чувства. Отец предложил, чтобы все гости и новобрачные тотчас отправились в наш дом, где он устраивает небольшой прием. Конечно, каким мог быть этот прием, если на нем присутствовали жених и невеста, ее отец, опечаленная тетя и юноша восемнадцати лет. Но прием состоялся, когда отец принес бутылку винтового шампанского. — Моя дорогая и единственная дочь, Оливия, мой уважаемый новоявленный зять, Малькольм. Живите вечно в счастье и взаимном согласии. Почему же слеза вдруг выступила на его глазах? И почему Малькольм чаще глядел на отца, чем на меня, когда пил свой бокал шампанского? Я была в растерянности, не зная, что делать, поэтому подняла свой бокал и над гранью его увидела Джона Эмоса, бросающего недобрые взгляды на Малькольма. Затем он подошел ко мне. — Ты так хороша сегодня, кузина Оливия. Я хочу, чтобы ты помнила, ты — вся моя семья, и когда бы я тебе не понадобился, я буду рядом с тобой. Бог создал семьи, чтобы людям держаться вместе, помогать друг другу, поддерживать святую веру в любовь. Я не знала, что ответить. Очевидно, я плохо знала этого юношу. И что за пожелание он произнес в день бракосочетания. Как же, Боже мой, надеялся мой бедный родственник Джон Эмос помочь мне, той, которой отныне была предназначена жизнь аристократки Юга, наполненная богатством и честолюбивыми помыслами. Как же он, неопытный юнец, смог понять то, на что мне потребовались долгие годы? Малькольм купил билеты на поезд, который отходил в три часа дня. Мы отправлялись в Фоксворт Холл. Он сказал, что не располагает временем для длительного свадебного путешествия и не видит в этом здравого смысла. Мое сердце защемило от разочарования, и в то же время мне стало легче. Я наслушалась рассказов о мужчинах и брачной ночи, о долге жены перед мужем, и мне совсем не хотелось продлевать свои муки посвящения. Откровенно говоря, меня пугала сама мысль о брачных отношениях, но, зная о том, что мы будем ехать всю ночь в переполненном вагоне, я мысленно успокоилась. — Для тебя, Оливия, приезд в Фоксворт будет довольно романтическим приключением. Поверь мне, — сказал Малькольм, когда я отвернулась к окну. Он словно читал мои мысли. Я не жаловалась. Описание Фоксворт Холла в устах Малькольма делало усадьбу похожей на сказочный замок, величественный и восхитительный, рядом с которым кукольный домик, предел моей мечты, казался крошечным муравейником. Ровно в 2.15 Малькольм объявил, что пришло время отправляться. Подали машину и погрузили мои чемоданы. — Знаете, — сказал отец Малькольму, когда мы вышли из дома, — я потерял чудесного бухгалтера, которого будет трудно обрести. — Ваша потеря — мое приобретение, сэр, — ответил Малькольм. — Я уверяю вас, ее таланты не пропадут в Фоксворт Холле. Мне показалось, что разговор зашел о рабе, которого только что перепродали. — Может быть, мне увеличат жалованье, — сказала я. Я, конечно, пошутила, но Малькольм не засмеялся. — Конечно, — сказал он. Отец поцеловал меня в щеку и печально прибавил: — Ты отныне должна хорошо заботиться о Малькольме и не причинять ему беспокойства. Отныне его слова — закон. Это, признаться, напугало меня, особенно, когда Джон Эмос взъерошил мои волосы. — Да благословит и сохранит тебя Господь. Я не знала, что ответить, поэтому просто поблагодарила его, отняла руку и села в машину. Когда мы отъехали, я оглянулась на викторианский дом, который был для меня больше, чем просто дом. Это был приют моих мечтаний и грез, это была обитель, из которой я выглянула на свет и задумалась, что мне в нем уготовано. Я всегда чувствовала себя здесь в полной безопасности. Я покидала мой застекленный кукольный домик с его радужными окнами и волшебством интерьера, но мне уже не нужно было мечтать о нем. Отныне я буду жить в реальном мире, о котором я не могла мечтать, который существовал в бесценном кукольном домике, сформировавшем мои мечты и надежды. Я взяла Малькольма за руку и придвинулась к нему. Он посмотрел на меня и улыбнулся. Конечно, теперь, когда мы были одни, подумала я, он будет более открыто демонстрировать свою любовь и привязанность ко мне. — Расскажи мне о Фоксворт Холле еще, — сказала я, как будто прося рассказать детскую ночную сказку о еще одном волшебном мире. При упоминании о его доме он выпрямился. — Ему больше ста пятидесяти лет. Там все дышит историей. Иногда я чувствую себя в нем, как в музее, а иногда мне кажется, что я в церкви. Это самый богатый дом в этой части штата Виргиния. Но я хочу, чтобы он был самым богатым в стране, а, возможно, и в мире. Я хочу, чтобы это был замок Фоксворт, — добавил он, и в глазах блеснула холодная решимость. Он продолжал описывать комнаты и лужайки, семейные коммерческие проекты и возможную прибыль от них. Стоило ему развить тему, как я почувствовала его чрезмерное честолюбие. Это напугало меня. Я и представить себе не могла, каким маниакальным себялюбцем он был. Все его тело и душа концентрировались на достижении поставленных целей и ничто, даже наша свадьба, уже не существовало для него. В одной из своих книг я прочитала о том, что женщине приятно сознавать, что для ее спутника нет ничего более важного, чем она, и все его поступки продиктованы ею. «Это истинная любовь; это подлинное единство» — была цитата, которую я не смогла забыть. Супруги должны осознавать, что они часть друг друга и помнить о повседневных нуждах и чувствах друг друга. Когда автомобиль повернул с нашей улицы на набережную, я взглянула на Темзу, по которой вверх и вниз двигалось множество судов, спокойно, неторопливо, но достаточно размеренно, а в душе спросила себя, смогу ли я быть так же счастлива с Малькольмом. Но тотчас одернула себя — не следует невесте предаваться таким размышлениям в день бракосочетания. Мы поужинали в поезде. Я сильно переволновалась за день и внезапно почувствовала себя проголодавшейся. — Очень хочется есть, — сказала я. — В этих поездах следует тщательно делать заказ. Цены здесь возмутительные. — Очевидно, сегодня мы могли бы сделать исключение для наших расходов. Люди нашего достатка… — Именно поэтому мы всегда должны быть экономными. Деловое чутье требует практики и всесторонней подготовки. Именно это так привлекло меня в твоем отце. Он никогда не пускает деньги на ветер, как всякий хороший бизнесмен. Только так называемые нувориши расточительны. Их можно увидеть повсюду. Они мерзки. Я увидела, с каким упорством он защищает эту точку зрения, а потому решила закончить разговор на этом. Я позволила ему сделать заказ на двоих, хотя и разочаровалась в его выборе и вышла из-за стола с чувством голода. Малькольм стал что-то горячо обсуждать с другими пассажирами в поезде. В печати шла бурная дискуссия о так называемой «Красной угрозе», начатая Генеральным Прокурором США Малькольмом Пальмером. Пять членов законодательного собрания Нью-Йорка были исключены из его состава за членство в Социалистической партии. У меня все время вертелось на языке, что это была ужасная несправедливость, но Малькольм выразил громкое одобрение, поэтому я оставила свои мысли при себе, понимая, что это, наверное, придется делать и впредь, хотя это мне ужасно не нравилось. Я плотно сжала губы, боясь, как бы слова не вылетели словно птицы из клетки, когда дверь в ней беззаботно открыта. Спустя некоторое время дискуссия меня утомила, и я заснула, склонившись к окну. Я была физически и душевно истощена. Тьма заволокла окрестности, но то и дело то тут, то там вспыхивали огоньки в сменявших друг друга картинах, но не было ничего интересного. Когда я очнулась от дремоты, то увидела, что Малькольм спит рядом со мной. Во время сна на лице его появилось юношеское, почти детское выражение: оно смягчилось и утратило твердость. Я считала, вернее, надеялась, что это лицо будет обращено ко мне с любовью, когда он осознает, что я действительно его жена, подруга, возлюбленная. Я смотрела на него, восхищалась тем, как он выпячивает нижнюю губу. Нам так много предстояло узнать друг о друге, считала я. Можно ли двум людям узнать все друг о друге? Именно об этом я так хотела бы расспросить маму. Я обернулась и посмотрела на других пассажиров. Весь вагон спал. Усталость медленно и молчаливо кралась по коридору и коснулась всех своими задымленными пальцами, а затем проскользнула под дверью вагона, чтобы слиться с ночью. Всякий раз, когда поезд завершал очередной изгиб дороги и сотрясался из стороны в сторону, мне казалось, что я нахожусь внутри гигантского металлического змея. Он несся куда-то вперед помимо моей воли. Изредка поезд проезжал спящий город или поселок. Огни в домах были едва различимы, а улицы были пусты. Затем где-то вдалеке я увидела горы Блу Ридж, вырисовывавшиеся на горизонте, как спящие гиганты. Меня снова укачало, но я проснулась от громкого голоса Малькольма. — Мы подъезжаем к станции. —Уже? Я посмотрела в окно, но увидела лишь деревья и голые поля. Поезд стал медленно сбавлять скорость и вскоре остановился. Малькольм проводил меня по проходу до выхода, и мы спустились на платформу. Выйдя из вагона, я увидела маленькую станцию, которая представляла собой жестяной навес, уложенный на четыре деревянные стойки. Воздух был прохладным и свежим. На ясном небе были густо рассыпаны ослепительно яркие звезды. Небо было таким огромным и глубоким, что я казалась себе совсем ничтожной. Оно было так огромно и так близко. Его красота наполняла меня странным чувством дурного предзнаменования. Мне так хотелось, чтобы мы приехали утром, и нас встречал теплый солнечный свет. Меня пугала мертвая тишина и пустота вокруг. По описаниям Малькольма Фоксворт Холл и его окрестности представлялись мне яркими и шумными. Нас никто не встретил, кроме шофера Малькольма — Лукаса. На вид ему было далеко за пятьдесят, лицо его узкое и скуластое, увенчивалось редеющими седыми волосами. Он был худощав и примерно на два фута ниже меня ростом. По его походке я поняла, что он, видимо, заснул, ожидая нас на станции. Малькольм сухо представил меня. Лукас кивнул, надвинул свою фуражку и поспешил взять мои чемоданы, когда Малькольм подвел меня к машине. Лукас погрузил мои чемоданы, а вслед за тем я увидела, как медленно отходил поезд, ускользая прочь в темную ночь, подобно серебристо-темной ящерице, и вскоре незаметно исчез. — Здесь все так безысходно и грустно. Далеко ли отсюда до ближайшего населенного пункта, — спросила я Малькольма, когда мы уже сидели в машине. — Нет, совсем рядом. Шарноттсвилль в часе езды отсюда, а совсем рядом находится небольшая деревушка. — Я так устала и хочется спать, — сказала я, стремясь положить голову ему на плечо. Но он сидел, словно оцепенев, так что я не решилась этого сделать. — Отсюда совсем недалеко. — Добро пожаловать в Фоксворт Холл, мадам, — сказал Лукас, когда, наконец, сел за руль. — Спасибо, Лукас. — Да, мадам. — Вперед, — скомандовал Малькольм. Дорога пошла вверх. Когда мы подъезжали к холмам, я заметила, что деревья были высажены как на самих холмах, так и внизу, между ними, словно делили их на отдельные сектора. — Деревья представляют защитную лесополосу, — объяснил Малькольм. — Они сдерживают тяжелые снежные заносы. Некоторое время спустя я увидела горстку домов, приютившихся на крутом склоне холма. И вдруг перед моим взором предстал Фоксворт Холл, заполняя собой горизонт, достигая краешка неба. Я не могла поверить своим глазам. Он стоял высоко на холме, взирая на окрестные дома, как гордый король свысока смотрит на придворных подхалимов. Это вскоре будет и мой дом-замок, в котором я буду королевой. Теперь мне стали лучше понятны амбиции, движущие Малькольмом. Ни один человек, воспитанный в таком царственном доме, не мог бы довольствоваться рядовыми достижениями. Но, несмотря ни на что, этот дом казался пугающим и обличающим человеку робкому и маленькому. Меня бросило в дрожь от этой мысли. — Ты живешь с отцом? — спросила я, когда мы подъехали поближе. — Здесь должно быть очень одиноко с тех пор, как он отправился в путешествие. Малькольм ничего не сказал, просто посмотрел вперед, словно стремясь увидеть свой дом моими удивленными глазами. — Сколько комнат в доме? — Около тридцати или сорока, может быть, однажды, чтобы скоротать время, ты сосчитаешь. — Он засмеялся своей собственной шутке, но меня не покидал страх. — А слуги? — У отца их было слишком много. Раз он отправился в путешествие, я решил немного сократить их число. Разумеется, у нас есть повар, садовник, который вечно жалуется, что ему нужен помощник, горничная и Лукас, который служит и лакеем и шофером… — Разве этого достаточно? — Я уже говорил, теперь здесь и ты, моя дорогая… — Но я приехала сюда не в качестве слуги, Малькольм. Он несколько минут не отвечал. Лукас притормозил перед домом. — Разумеется, мы используем не все комнаты, Оливия. В свое время здесь жили десятки родственников. Теперь, слава Богу, всех паразитов выселили. — Его лицо смягчилось. — Когда ты устроишься, то оценишь наши потребности в персонале и устроишь все наиболее экономично и рационально. За дом отвечаешь ты. С этого дня у меня нет времени заниматься этим, поэтому мне нужна такая женщина, как ты, которая могла бы разумно вести хозяйство. Это прозвучало так, словно он совершил удачную покупку жены. Мне не хотелось говорить. Мне ужасно захотелось войти и посмотреть усадьбу изнутри, вновь обретенный мною дом. Это и возбуждало и пугало меня. Мне было жаль, что мы приехали ночью, ибо в его ночном облике было что-то зловещее. Казалось, у этого дома была собственная жизнь, и он сам давал оценку своим жильцам, пока они спали, заставляя тех, кого он не любил, мучиться и страдать. От моего отца я узнала, что дома везде отражали личность хозяев. Он сам был свидетелем этого. Наш дом был очень простым, но благородным. В нем сохранялась своя теплота. Что расскажет этот дом мне о человеке, за которого я вышла замуж? Управлял ли он людьми точно так же, как господствовал над окрестностями? Затеряюсь ли я в этих длинных коридорах, переходя из комнаты в комнату? Лукас побежал вперед, чтобы открыть огромные двойные нарядные двери, а затем Малькольм ввел меня в мой новый дом. Когда он вводил меня в огромные парадные двери, то рука его покоилась у меня на спине, и сердце мое защемило. В глубине души я надеялась (хотя и понимала, что это глупо), что он внесет меня через порог в мой новый дом, в мою новую жизнь. Я хотела в этот день быть одной из тех очаровательных, деликатных женщин, которых мужчины носят на руках и лелеют. Но этим мечтам не суждено было сбыться. Из темноты выступила маленькая фигурка, и все мои грезы с треском провалились. «Добро пожаловать в Фоксворт Холл, миссис Фоксворт», — приветствовал меня тоненький голос, и на мгновение я лишилась дара речи. Впервые меня назвали миссис Фоксворт. Малькольм тотчас представил мне миссис Штэйнер, горничную. Она была невысокая, около пяти футов четырех дюймов росту, и мне пришлось наклониться к ней. Я покраснела, вспомнив мечту о том, чтобы Малькольм перенес меня через порог. Пожалуй, эта женщина больше подходила на эту роль. Но мне она показалась приветливой, ласково улыбнулась. Я взглянула на Малькольма, но он отдавал распоряжение Лукасу внести наши чемоданы. — Я расстелила вашу постель, мадам, и зажгла огонь в камине. Сегодня немного сыро, — пояснила она. — Хорошо. На мгновение меня шокировало упоминание о постели. К чему, ведь было уже почти утро. Неужели моя свадебная ночь еще продолжается? Признаться, я была к этому не готова, но мне удалось скрыть свое смущение. — Я полагаю, что к горному климату Виргинии мне еще предстоит привыкнуть. — Да, конечно, это потребует некоторого времени, — пояснила горничная. — Поздней весной и летом дни обыкновенно стоят теплые, но ночи бывают прохладные. Проходите, — она поклонилась мне. Я не сдвинулась с порога, но пришло время пройти вперед и начать знакомство с Фоксворт Холлом. Все огни горели слабым светом, свечи едва поблескивали. Я двигалась, словно сомнамбула, погруженная в летаргический сон, по длинному коридору с высоким потолком. Стены были завешаны портретами, писанными маслом. На них были лица людей, живших в этом доме много лет тому назад. Идя по коридору, я подолгу разглядывала их, один за другим. Мужчины казались суровыми, холодными, заносчивыми. Лица женщин были исхудалыми и заостренными, а в глазах светилась печаль. Я искала в каждом портрете черты сходства с Малькольмом, отдаленных намеков на него. У некоторых мужчин были такие же светлые волосы и прямой нос, а у женщин, особенно пожилых, его напряженный взгляд. Когда я прошла через всю парадную, вполне подходящую под зал для бальных танцев, то увидела две изящные лесенки, которые извивались, как оборки на рукавах королевского платья. Извивавшиеся лестницы встречались на балкончике второго и третьего этажа, а там сливались в одну, которая завершалась еще одним пролетом. Три огромных хрустальных люстры спускались с золоченого, украшенного резным орнаментом, потолка примерно в пяти метрах над полом, а сам пол был выложен узорными мозаичными изразцами. От великолепия всего увиденного у меня перехватило дух. Какой жалкой и неотесанной почувствовала я себя в этой изящной комнате! Когда миссис Штэйнер вела меня за собой, я в изумлении разглядывала мраморные бюсты, хрустальные люстры и античные гобелены, которые могли позволить себе лишь исключительно богатые люди. Лукас обогнал нас, волоча за собой один из моих саквояжей. Я остановилась у подножия лестницы, мой ум, казалось, оцепенел. Я должна была стать хозяйкой всего этого великолепия! И вдруг рядом со мной оказался Малькольм, он положил руку мне на плечо. — Ну и как, нравится тебе? — Это настоящий дворец! — Да, — сказал Малькольм. — Это резиденция моей империи. И я надеюсь, что ты будешь управляться с нею хорошо, — добавил он. Затем он снял перчатки и осмотрелся вокруг. — Там библиотека, — сказал он, указав направо. Я посмотрела в открытую дверь и краем глаза заметила уголок стены, украшенной богато отделанными книжными полками из красного дерева, заполненными книгами в кожаных переплетах. — Там, в задней части дома, будет твой кабинет для работы с нашими счетами. Главные коридоры наверху, — пояснил он, указывая на лестницы, — сходятся на ретонде. Наши спальни находятся в южном крыле, которое выходит на солнечную сторону. В северном крыле — четырнадцать различных комнат, они предназначены для гостей. — Я охотно верю. — Но я склонен согласиться с Бенджамином Франклином, который сказал, что рыба и гости начинают издавать дурной запах на третий день. Пожалуйста, помни об этом. Мне захотелось рассмеяться, но я поняла, что он говорит вполне серьезно. — Поднимайся к себе, ты устала. Ты можешь продолжить изучение и завтра. Я подозреваю, что в одной из комнат ты можешь наткнуться на одного из моих предков, по-прежнему обитающего в одной из комнат в северном крыле. — Ты ведь шутишь? — Конечно, но были времена, когда все это вполне могло быть возможно. Мой отец не обращал внимания на такие пустяки. Миссис Штэйнер, — попросил он, давая понять, что ей следует проводить меня в путешествие по лестницам. — Сюда пожалуйста, миссис Фоксворт, — заявила она, и я стала подниматься по лестнице справа, слегка дотрагиваясь пальчиками рук до перил из красного дерева. Пока я поднималась, Лукас быстро спустился по левой лестнице, чтобы забрать остатки моего багажа. Малькольм шел рядом со мной, отставая на шаг или два. Мы поднялись на самый верх лестницы, и когда повернулись к южному крылу, перед собой я увидела костюм рыцаря на площадке и почувствовала, что попала в замок. Южное крыло было мягко освещено. Тени затемняли коридор, как гигантские пауки. Первая дверь направо была заперта. По размеру двери я представила себе и размеры самой комнаты. Малькольм заметил мой заинтересованный взгляд. — Комната трофеев, — пробормотал он, — моя комната, — добавил он, сделав упор на слове «моя», — где я храню артефакты, собранные во время экспедиций и охоты. Меня очень заинтересовала эта комната. Несомненно, вещи в ней могли больше рассказать о человеке, за которого я вышла замуж. Мы миновали одну дверь, другую, третью, пока не подошли к тяжелым двойным дверям на правой стороне коридора. Это были единственные двери из всех, что мы прошли, которые были окрашены в белый цвет. Я остановилась. — Никто не имеет права входить в эту комнату, — заявил Малькольм. — Это была комната моей мамы. Его голос стал буквально ледяным и суровым, когда он произнес это, а взор его был устремлен так далеко, что я встревожилась, чем же так досадила ему мать? Он так выплюнул изо рта слово «мать», словно это был яд. Какой еще человек мог так ненавидеть свою мать? Разумеется, мне хотелось узнать об этом больше, но Малькольм быстро взял меня за руку и повел вперед. Миссис Штэйнер остановилась перед открытой дверью и отошла в сторону, уступив мне дорогу. Спальня была большая. Украшенная орнаментом кровать из вишневого дерева стояла в центре комнаты. Резные ножки были прикрыты белым балдахином, а сама кровать застелена атласным пикейным покрывалом, поверх которого лежали две большие белые подушки в вышитых наволочках. Кровать стояла между двумя большими окнами в золоченых резных рамах, выходившими на юг. Окна были зашторены занавесью из нежно-голубого гофрированного шелка. В комнате был лакированный пол из твердого дерева, а рядом с кроватью лежал ковер из светло-серой грубой шерсти. Я взглянула на туалетный столик, стоявший слева от кровати. На нем находилось зеркало в овальной раме. Рядом стоял комод, за ним — ужасный чулан, а напротив кровати — стул, отделанный голубым бархатом. Справа был еще один клозет. Комод — правее. Камин, в котором поблескивал тусклый огонь, был обращен к кровати. Несмотря на богатые занавеси, убранство постели и дышавший теплом коврик, а также присущую всему женственность, комната была холодна. Пока я стояла и разглядывала ее, на ум пришла мысль, что комнату покидали чересчур поспешно. Зачем Малькольму в таком роскошном доме такая спальня? Я тотчас получила ответ на свой вопрос. Эта комната не станет нашей спальней. Это была моя спальня. — Тебе, конечно, хочется прилечь, — сказал он. — День выдался тяжелый со всеми нашими переездами. Спи сколько пожелаешь. Малькольм наклонился и поцеловал меня в щеку, быстро повернулся и вышел, прежде чем я смогла вымолвить хоть слово. Мне показалось, что Малькольм был очень смущен и произнес эти слова, скорее, для миссис Штэйнер. Он, возможно, еще навестит меня ночью или утром. Миссис Штэйнер еще оставалась со мной некоторое время, демонстрируя, как работает душевая, рассказывая о порядке в доме, объясняла, как она отдавала распоряжения о приготовлении еды. — Сейчас уже слишком поздно, — сказала я, — но утром я сама еще раз все внимательно изучу с вашей помощью, и мы решим, что следует сохранить, а что изменить. — Я полагаю, ее удивила моя твердость. — Каждый четверг слуги ходят в город. Мы вместе с ними так же делаем покупки, — прибавила она, боясь, что я решу изменить их образ жизни. — Где спят слуги? — спросила я. — Комнаты слуг находятся над гаражом в задней части дома. Завтра вы встретитесь с Олсеном, садовником. Он хотел бы показать вам свое детище — сад. Он им очень гордится. Наш повар — миссис Уилсон. Она уже живет в Фоксворте тридцать лет. Она утверждает, что ей шестьдесят два, но я думаю, ей уже семьдесят. Она продолжала болтать на своем ломаном английском вперемежку с немецким. Наконец, ее слова слились в бессвязный поток, уже не воспринимаемый мною. Она увидела, что я теряю нить разговора и извинилась. — Я надеюсь, что вы получите удовольствие от первого сна в Фоксворте, хотя наступило уже утро. Я достала ту голубую ночную сорочку, которую с таким трудом подбирала для нашей первой брачной ночи. На груди был глубокий вырез в форме буквы V (виктория). Это было самое открытое из всех моих облачений. Я вспомнила, что как только появился такой глубокий вырез, со всех кафедр объявили, что он является слишком неприличным. Врачи заявили, что такой вырез на груди опасен для здоровья и причиняет вред — одежда, приводящая к воспалению легких. Однако женщины продолжали их носить, и сорочки даже стали популярными. До сих пор я избегала носить наряды, так откровенно обнажающие грудь. И сейчас я сомневалась, смогу ли я надеть их. Предполагая, что Малькольм придет ко мне утром, я решила поступить так: облачилась в сорочку, распустила волосы до плеч и стала разглядывать себя в зеркале. Отблеск камина придавал золотистый тон моей коже и создавал впечатление огня, горящего внутри меня. Глядя на себя в зеркало, я пришла к выводу о том, что всякая нелюбимая женщина подобна незажженной свече. Какой бы красивой она ни была, если рядом с ней нет любящего мужчины, она никогда не засветится ярко. Пришел мой черед зажечь свечу, и я желала увидеть тени. Желание обжигало глаза. Кончиками пальцев я перебирала пряди волос и коснулась плечей. Стоя перед зеркалом и размышляя о том, как Малькольм, наконец, придет и заключит меня в объятия, я вспоминала те сцены, о которых так часто читала в книгах. Губами он прикоснется к моим плечам, зажмет мою ладонь в своих ладонях и нежно ее погладит. Он будет шептать о любви и прижимать меня к себе. Мой рост, так тяжело всегда давивший на меня, станет возбуждать его. В руках Малькольма я почувствую свою пропорциональность и гармоничность, стану грациозной и мягкой женщиной, ибо такова цель любви — превращать самого гадкого утенка в прекрасного лебедя. Я почувствовала себя лебедем в ночной сорочке. Я, наконец, стала желанной женщиной! Как только Малькольм войдет в эту дверь, он увидит это, и даже если в душе у него еще оставались некоторые сомнения на мои счет, то последние из них рассеются как осенние листья, унесенные ветром. Я жаждала увидеть его в дверном проеме и готова была его принять. Я затушила свет и забралась под одеяло. Огненные тени танцевали на потолке. Они были похожи на контуры, выступившие на стенах. Дух предков Малькольма, спавший все эти годы, был потревожен и разбужен моим приездом. Он исполнял ритуал воскрешения, взволнованный появлением новой хозяйки, которую собирался преследовать. Эта мысль не испугала, а скорее очаровала меня, и я не могла отвести взора от танцующих теней, вызванных к жизни красным отблеском огня. Откуда-то из дальнего сенца коридора я услышала, как захлопнулась дверь. Стук этот прокатился по всему дому, отскакивая от стен и прокладывая дорогу в темноте, пока не добрался до моей комнаты. Наступило глубокое, холодное молчание, терзавшее мое сердце, которое так хотело обогреться и утешиться любовью. Я натянула одеяло до подбородка и вдохнула тонкий запах свежевыстиранной постели. Я с напряжением прислушивалась к шагам Малькольма, но так и не услышала их. Огонь потухал, тени становились все меньше и наконец полностью растворились на стенах. Мои веки все тяжелели и тяжелели, и мне трудно было приоткрыть их. Наконец, я с радостью отдалась сну. Я твердила себе, что когда я проснусь, рядом со мной будет Малькольм, и та новая жизнь, которую я предчувствовала, наконец наступит. ГАДКИЙ УТЕНОК И ЛЕБЕДЬ

Глаз коснулся яркий свет, и я проснулась. В полутьме мне показалось, что это был свет любви, излучаемый глазами Малькольма, но когда я открыла глаза, то поняла, что это всего лишь яркий солнечный свет. Рядом со мной была пустая и холодная постель. Малькольм так и не пришел ко мне этой ночью. Слезы выступили из моих глаз. Я была замужней женщиной: когда же меня будет согревать огонь любви? Все мои мечты, что недавно так буйно цвели, в мгновение ока поникли и завяли. Кто же был моим мужем? Кем же была я? Я медленно подошла к окну и раздвинула шторы из атласа. Солнечный свет залил всю комнату. Затем я услышала тихий стук костяшек пальцев в дверь. — Кто там? — отозвалась я, стараясь казаться веселой и жизнерадостной. Но, увы, голос мой дрожал и трепетал. — Доброе утро, миссис Фоксворт. Надеюсь, вы спали хорошо. Это была миссис Штэйнер. И прежде чем я смогла что-либо ответить, она широко распахнула дверь и уже стояла в дверях, разглядывая меня. Улыбка разочарования скользнула по ее губам. — Мистер Фоксворт уже встал? — быстро спросила я. — О, да, мадам. Не так давно. Он уже ушел. Я уставилась на нее, ничего не понимая. Ушел? Мне пришлось подавить свои слезы. Неужели он не собирался провести первый день в стенах этого дома со мной? Он подходил к моей комнате, увидел, что я сплю и затем ушел? Почему он, наконец, не разбудил меня? Почему он не зашел ко мне? Я почувствовала себя званым гостем, а не обвенчанной супругой. Почувствовали ли это слуги? Может быть, поэтому у миссис Штэйнер был такой холодный, осуждающий взгляд на лице? — Мистер Фоксворт не оставил мне никакой записки? — спросила я, но тут же осеклась, поскольку не стоило, вероятно, опускаться до того, чтобы расспрашивать слуг о моем муже. Самое малое, что он мог сделать — это оставить мне записку и предусмотрительно положить ее на мою кровать. Это хотя бы согрело меня. В этой же комнате был только холод. Огонь камина потух, а с ним — мои надежды и мечты. В сердце моем осталась лишь холодная зола. Вчера еще в нем теплилась надежда. Сегодня его засыпало пеплом. Но мои слуги должны были почувствовать лишь мою силу и компетентность. Слегка поклонившись, миссис Штэйнер ответила. — Нет, мадам, он не оставил никакой записки. Вам принести завтрак наверх? — Нет, я оденусь и вскоре спущусь вниз. — Очень хорошо. Разжечь камин? — спросила миссис Штэйнер. — Не нужно. Меня все вполне устраивает. Я не балую себя утром. — Как вам будет угодно. Вам приготовить что-нибудь специально на завтрак, миссис Фоксворт? — А что ел муж? — У мистера всегда очень легкий завтрак утром. — И у меня тоже, — ответила я. Миссис Штэйнер поклонилась и быстро вышла. Это, конечно, было неправдой. Иногда утром я просыпалась голодная и поглощала все в мгновение ока. Но в это утро есть не хотелось. Нет, конечно же, нет. Я чувствовала себя опустошенной, и было настроение тотчас все переменить и улучшить в доме. Что-то здесь было не так, чертовски не так. Отец всегда твердил, что если что-то не ладится, то должна быть причина. А причина была, как правило, скрыта. И если кому-то хотелось докопаться до истины, то следовало найти причину. «Но помни, Оливия, — предупреждал он меня, — когда ты блуждаешь впотьмах в поисках истины, ты будешь сталкиваться с явлениями более ужасными и тягостными, чем ты могла бы себе вообразить». Но я была сильной женщиной — такой меня воспитали. Малькольм Фоксворт был моим мужем, и мне предстояло понять, почему он пренебрег мною в нашу первую брачную ночь. Я не могла допустить, чтобы мой ум уступил место разочарованию. Я так долго ждала утренних поцелуев, которые положены были мне по праву, жарких объятий, признаний в любви и верности, произнесенных шепотом, что не собиралась от этого легко отказываться. Когда я встала и увидела себя в зеркале в обнажающей ночной сорочке, которая должна была доставить удовольствие Малькольму, то почувствовала приступ сильного раздражения, хотя рядом никого и не было. Казалось, будто я нарядилась в костюм для пьесы, которая никогда не исполнялась и не предназначалась к исполнению. Я почувствовала себя одураченной и сердитой. Я сняла ее и быстро оделась. Никогда мне не забыть того первого утра, когда я спустилась вниз по этой лестнице, что вела в гостиную. Стоя на верхней ступеньке, я разглядывала огромную залу и чувствовала в душе чудовищную пустоту. Судьба бросила мне вызов — превратить эту пустоту в уютный дом, вызов, на который я сумею ответить. Когда я спускалась по лестнице, то почувствовала себя королевой. Миссис Штэйнер пригласила миссис Уилсон, повара, Олсена, садовника и Лукаса, шофера, выразить мне свое почтение. Слуги ожидали меня внизу, с беспокойством и одновременно с интересом ожидая встречи с новой хозяйкой. Разумеется, я произвела на всех должное впечатление в это утро. Очевидно, что и Лукас, и миссис Штэйнер уже описали новую хозяйку остальным слугам. Однако, никто из них и представить не мог, что Малькольм приведет в дом такую высокую невесту. С заколотыми волосами, широкоплечая и стройная, я, наверно, казалась им королевой амазонок, спускающейся с небес. Я увидела в их глазах как страх, так и живой интерес. — Доброе утро, — коротко поприветствовала я их. — Не надейтесь, что я всегда буду подниматься так поздно. Вероятно, миссис Штэйнер уже объяснила вам, что мы прибыли далеко за полночь. Будьте любезны, представьте нас, миссис Штэйнер, — последовал приказ. Вероятно, это следовало бы сделать Малькольму, будь он здесь. Конечно, слуги заметили, как я была раздосадована этим. — Это — миссис Уилсон, повар. — Добро пожаловать, миссис Фоксворт, — приветствовала она. В отличие от миссис Штэйнер, миссис Уилсон была женщиной крупного телосложения, пяти футов десяти дюймов росту. В ее рыжих волосах пробивалась седина, а глаза ее были карими и пытливыми. В глазах ее была понимающая улыбка и, вероятно, она считала, что я полностью соответствовала ее ожиданиям. По словам миссис Штэйнер, миссис Уилсон знала Малькольма всю жизнь и вполне могла предвидеть, какую жену он приведет в дом. — Это — Олсен, садовник, — сказала миссис Штэйнер. Олсен шагнул вперед, держа в руках шляпу. Он был довольно неуклюжий, с короткой и жилистой шеей, сложением своим он был похож на быка. Пальцы у него были толстые и сильные, а руки — короткие, но тяжелые. Однако, на мой взгляд, во взгляде его было что-то детское. Хотя черты лица были крупными, в глазах у него была мягкость. Всем своим взглядом он напоминал школьника, которого отчитал учитель. — Д… доброе утро, миссис Фоксворт, — сказал он. Он заметно заикался, и поэтому взор его был направлен вниз. — Доброе утро. — Я повернулась к миссис Штэйнер. — Сейчас я буду завтракать. Затем я осмотрю дом и парк. Можете продолжить работу, а если вы понадобитесь, я позову вас. Сидя в торце длинного стола из черного дуба, рассчитанного на двадцать гостей, я почувствовала себя маленькой девочкой, сидящей на высоком троне. Дом ошеломил даже меня. Стоило мне заговорить громко, как голос мой эхом разливался по всему дому. Если бы рядом со мной был Малькольм, я бы чувствовала себя нормальной женой, а не гигантом и не ребенком. Внеся поднос, миссис Штэйнер, извинившись, тотчас же вышла. Я не возражала против того, чтобы позавтракать в одиночестве. Мне так часто приходилось этим заниматься, но сегодня был не обычный день, а первый день супружества у Малькольму, мой медовый месяц! Я осмотрела большую столовую — хотя она и была хорошо освещена, тем не менее здесь было довольно мрачно. Следовало, вероятно, сменить обои. Портьеры были довольно монотонные и даже запыленные. Я знала, что со своей страстью к чистоте, решительностью и силой воли я смогу превратить этот заброшенный дом в семейное гнездо. Прежде, чем я вышла из-за стола, миссис Уилсон обратилась ко мне за указаниями, что приготовить к обеду. На мгновение я лишилась дара речи. Я не знала, что нравилось и не нравилось Малькольму. — Что вы обычно подаете по средам? — спросила я. — Обычное блюдо — это баранина, но мистер Фок-сворт сказал, что я должна отныне составлять меню вместе с вами. — Пусть пока все останется по-прежнему. С течением времени мы внесем необходимые изменения. Она кивнула и на губах вновь заиграла улыбка. Она, наверно, заранее предвидела все, что я скажу? — задавала я себе один и тот же вопрос. Я решила расслабиться. — Миссис Уилсон, я подойду к вам позднее, и вы расскажете мне, что вы обычно готовите, и какие любимые блюда есть у мистера Фоксворта. Кого я пыталась одурачить? Она знала о моем муже больше, чем я. — Как пожелаете, миссис Фоксворт, — добавила миссис Уилсон и вернулась на кухню, я же начала свое путешествие по Фоксворт Холлу, ощущая себя посетителем музея с той лишь только разницей, что все в этом доме могло раскрыть что-то неизвестное в характере моего мужа. Было бы гораздо приятнее, если бы рядом со мной находился Малькольм, и сам показал бы то, чем он дорожил, рассказал бы мне об истории отдельных предметов мебели или полотен живописи. Я решила начать знакомство с усадьбой с библиотеки. Это была огромная комната — длинная, темная и пахнущая плесенью. Из-за того, что три из четырех стен были заставлены книжными полками, внутри было очень тихо, как в склепе. Потолок был восьми метров в высоту, и книжные полки почти касались его. Изящная переносная лестница из сварочного железа скользила вдоль направляющей оси и достигала второго яруса книжных полок, а наверху был еще и балкончик, стоя на котором можно было доставать книги с верхней полки. Никогда я не видела столько книг. Меня, страстного любителя чтения, это ужасно обрадовало. Конечно, у меня появилось много новых обязанностей, которые вряд ли прибавят свободного времени, но сам вид толстых кожаных переплетов книг по истории, автобиографических сочинений и классических произведений давал ясное представление о пристрастиях Малькольма. Очевидно, он не был знаком с входящими в моду писателями. Справа от входной двери стоял письменный стол огромных размеров. Я в жизни не видела большего стола. За ним стоял стул на шарнирах. Меня поразило количество телефонов: на столе их было шесть. И зачем ему столько? Неужели он мог вести переговоры сразу с несколькими людьми? Я представила себе, как он поддерживает связь с различными предприятиями, суконными фабриками, например, ведет переговоры с адвокатами и брокерами, но одновременно шесть телефонов! Слева от письменного стола находился ряд высоких и узких окон, которые выходили на закрытый садик — чудесный, яркий и удивительно тихий. Тут я увидела, как Олсен занимается прополкой. Вероятно, он почувствовал мой взгляд, обернулся, кивнул мне и вновь принялся за работу, только значительно энергичнее. Когда я вернулась в библиотеку, то заметила шкаф для хранения документов, сделанный из красного дерева. Два длинных дивана, обтянутых дерматином, были отодвинуты от стены на полтора метра таким образом, что за ними оставался проход. Стулья стояли рядом с камином, а на полках находились предметы антиквариата. Несмотря на внушительный размер окон, в комнате было довольно темно и прохладно. Для себя я решила, что необходимо рядом с окнами поставить горшки с цветами. Само собой разумеется, они обогреют комнату. В дальнем углу этой длинной библиотеки я увидела дверь. Возможно, именно этот уголок Малькольм отвел для меня, а, может быть, он хотел, чтобы я работала в той комнате, куда вела эта дверь? Обуреваемая любопытством, я подошла к двери, открыла ее и увидела небольшую комнату, в центре которой стоял меньший по размерам стол и стул. В углу стола были сложены папки, ручки, блокноты, а в центре стояла чернильница. Стены были голыми, а обои, имевшие когда-то ярко-устричный цвет, сильно выгорели и превратились в тускло-серые. — Неужели он приготовил эту холодную, дальнюю комнату для моего рабочего кабинета? — спросила я себя. Мне вдруг стало не по себе. Комната эта раньше служила складом — пришла мне в голову запоздалая мысль. Она подходила для клерка или секретаря, но для жены, подводящей семейный бюджет? Вероятно, мне следовало разобраться, почему Малькольм так поспешно принял решение о заключении брака? Вероятно, времени у него мало, и он не смог обустроить комнату. Это предстояло сделать мне. Я переменю эти унылые, тусклые портьеры, украшу комнату цветами и растениями, раздобуду яркие обои, достану яркий ковер на пол, расставлю стеллажи — в общем, работы предстояло много. Меня уже увлекла эта идея. Я тут же представила, как я работаю здесь, в то время, как Малькольм будет работать в библиотеке над своими коммерческими проектами. Мы будем находиться недалеко друг от друга. Возможно, именно поэтому он хотел, чтобы я работала в этой дальней комнате. От этой мысли мне стало теплее. Закрыв дверь, я прошла через библиотеку, чтобы осмотреть другую половину дома. Мое любопытство подогревалось воспоминаниями о прошедшей ночи, когда я задержалась у больших белых дверей, а Малькольм сказал, что эта комната когда-то принадлежала его матери. Желая узнать как можно больше о нем и его прошлом по возможности скорее, я направилась наверх, в южное крыло и «секретную комнату». Когда Малькольм заявил, что она закрыта для всех, он, конечно, не имел в виду меня. Я остановилась на предпоследней лестничной ступеньке перед двойными дверями. Стоило мне подойти ближе к ним, как я услышала стук закрываемой двери внизу, в зале. Это была миссис Штэйнер. Она взглянула на меня и, хотя мы были на некотором расстоянии друг от друга, я заметила, как брови ее грозно насупились. Мне не понравилось, что она испытывает меня, стоя и в упор разглядывая снизу вверх. Меня словно застали на месте преступления. Как смела прислуга так относиться ко мне?! — Вы уже закончили свою работу, миссис Штэйнер? — обратилась я к ней. — Еще нет. — Ну тогда вы можете продолжить ее, — приказала я и наблюдала за ней до тех пор, пока она не развернулась и не направилась в комнату Малькольма. Она остановилась, чтобы вновь взглянуть на меня, но увидев, что я наблюдаю за ней, поспешила войти в комнату. Я подошла к двери, повернула ручку и вошла туда, что было когда-то комнатой матери Малькольма. Стоило мне сделать это, как я в изумлении открыла рот. Какой угодно я представляла себе эту комнату, но не такой. Неужели мать Малькольма спала здесь? В центре комнаты на возвышении стояла, как бы лучше ее описать, лебединая кровать. Она имела гладкое, отливающее сливовой костью изголовье, а сам лебедь готов был спрятать свою голову под распушенным оперением поднятого крыла. У лебедя был один рубиновый глаз. Крылья лебедя были изящно изогнуты, так, словно они подпирали изголовье почти овальной кровати, для которой требовались, очевидно, изготовленные на заказ простыни. Создатель кровати немало потрудился над тем, чтобы перышки крыльев лебедя, словно пальцы, могли прихватывать нежную, прозрачную драпировку различных оттенков от розового до лилового и пурпурного. В ногах большой лебединой постели размещалась поперек лебединая кровать для младенца. На полу лежал толстый розовато-лиловый ковер, а рядом с постелью — небольшой коврик из белого меха. В углах кровати стояли двухметровые светильники из граненого хрусталя, отделанные золотом и серебром. На двух светильниках были черные абажуры. Между двумя другими был натянут шезлонг, обитый розовым бархатом. Признаться, я была потрясена. Стены были затянуты пышным камчатным шелком, окрашенным в клубнич-но-розовый цвет, более яркий, чем розовато-лиловый ковер толщиной не менее десяти сантиметров. Я направилась к кровати и на ощупь ощутила мягкий мех ковра. Какой же женщиной была мать Малькольма? Может быть, кинозвездой? Что почувствовала бы я, если бы спала в этой постели? Я не могла удержаться, чтобы не прилечь на эту кровать, не почувствовать ее соблазнительной чувственности. Может быть, именно этого хотел и Малькольм? Может быть, он верил в эту кровать? Возможно, я недооценила моего любимого мужа; то, что ускользало от меня в сумерках, и что я мучительно искала в нем, был тот атласный блеск, та чувствительность, о которой мне раньше не приходилось и мечтать. — Кто разрешил тебе входить сюда? От неожиданности я присела. В дверях зловеще вырисовывалась фигура Малькольма. На мгновение мне показалось, что он приближается ко мне с любовью, но внезапно я увидела странный блеск в его глазах, искажавший прекрасные черты его лица. Ледяной холодок пробежал у меня по спине. Я задыхалась и прижала руки к горлу. — Малькольм, я не слышала, как ты вошел. — Что ты здесь делаешь? — Я… я делаю то, что ты приказал. Я изучаю наш дом. — Это не наш дом. Это не имеет ничего общего с нашим домом. — Голос его показался мне ледяным, словно исходил с Северного полюса. — Я лишь стараюсь угодить тебе, Малькольм. Я хотела лишь побольше узнать о тебе и решила поближе познакомиться с твоей матерью, а значит, и с тобой. Все было так нереально и приводило меня взамешательство. Я почувствовала, что забрела в чьи-то грезы о прошлом, а не окунулась в само прошлое. — Моя мать? Если ты полагаешь, что, узнав что-либо о моей матери, ты лучше поймешь меня, то печально заблуждаешься, Оливия. Если ты хочешь, чтобы я рассказал тебе о моей матери, то я удовлетворю твою просьбу. Я опустилась на шелковые покрывала. Мне стало не по себе, когда он склонился надо мной. — Моя мать, — с горечью начал Малькольм, — была очень красива. Очаровательная, живая и любящая. Для меня она воплощала весь мир. Я был тогда невинным, несмышленым и доверчивым. Тогда я еще не знал, что со времен Евы женщины предавали мужчин. Особенно женщины с прекрасным лицом и обворожительным телом. О, она была обманчива, Оливия. За ее очаровательной улыбкой и задорной любовью таилось сердце шлюхи. — Он направился к ее шкафу и рванул на себя дверь. — Взгляни на эти платья, — сказал он и достал нежное тонкое платье и бросил его на пол. — Да, моя мать была светской дамой веселых 90-х годов. Он вытаскивал нарядные вечерние платья, отделанные кружевом, большой веер из изогнутых страусиных перьев и швырял все это на пол. — Да, Оливия, она была первой красавицей каждого бала. Там она шлифовала свои чары. Он направился к позолоченному туалетному столу в глубине алькова. Все это тщеславие запечатлелось в зеркалах. Как будто во сне, он взял с туалетного стола гребешок для волос в серебряной оправе и расческу. — Эта комната стоила целое состояние. Мой отец потакал всем ее капризам. В ней царил необузданный дух свободы. — Он остановился и произнес: — Коррин, — словно имя матери могло отвести ее чары от стен, погруженных в сон. По его взгляду я поняла, что он снова увидел ее, идущую по толстому розовато-лиловому ковру, а за ней волочился длинный шлейф ее платья. Я представила, что она, конечно, была безумно красива. — Отчего она умерла? Он никогда не раскрывал подробностей из ее жизни в наших беседах, хотя я, в свою очередь, подробно рассказала ему о смерти матери. Я полагала, что ее смерть была так трагична и печальна, что он не мог об этом спокойно рассуждать. — Она не умерла, — бросил Малькольм сердито. — Здесь, во всяком случае. Может быть, ее сгубила тоска. Тоска от того, что все твои желания сбываются, тоска от того, что дана полная свобода твоим инстинктам. — Что это значит, она здесь не умирала? — спросила я. Он обернулся ко мне и направился к двери, как будто выходя из комнаты. — Малькольм, я не могу быть твоей женой и не знать ничего о твоем прошлом, не знать того, что известно всем людям вокруг. — Она сбежала, — произнес он, не оборачиваясь лицом ко мне. Затем он обернулся. — Она сбежала с другим мужчиной, когда мне едва исполнилось пять лет, — он словно выплевывал слова изо рта. — Сбежала? Это известие повергло меня в ярость. Он подошел и сел со мною рядом на кровати. — Она делала все, что ей заблагорассудится, когда заблагорассудится и как ей заблагорассудится. Для нее все переставало существовать, кроме собственных удовольствий. Боже мой, Оливия, тебе известны такие женщины — капризные, взбалмошные, самовлюбленные, так не похожие на тебя. Они флиртуют, изменяют мужчинам, словам, им ни в чем нельзя доверять, — добавил он, и я тотчас покраснела. Вдруг что-то незнакомое появилось в его взгляде. Он подмигнул, словно стараясь в чем-то себя убедить. Когда он вновь взглянул на меня, то лицо у него приняло новое выражение. Он еще обнимал руками мои плечи, только хватка его стала более жесткой и даже болезненной. Я попыталась освободиться от его объятий, но он лишь все крепче сжимал меня. Я не могла освободиться от него. Взгляд его стал гипнотическим. И вновь на губах его заиграла улыбка, но скорее безумная, как мне казалось. Пальцы его расслабились, он стал гладить мои груди, а затем грубо надавил на них. — Да, она бросила меня, — прошептал он. — Оставила мне лишь воспоминания о своих объятиях, поцелуях, нежном аромате духов и прекрасном теле, — добавил он, вдыхая воздух и закрывая глаза. Пальцы его лихорадочно блуждали по моему телу, казалось, помимо его воли, а затем принялись расстегивать пуговицы моей блузки. Прикоснувшись губами к моей шее, он прошептал: — Бросила меня в этой комнате, в вечном ожидании и осязании ее. Он грубо сорвал мою блузку. От испуга я лишилась дара речи. Я даже затаила дыхание. — Имя ее эхом отзывается во всем доме — Коррин, Коррин. Рука его скользнула по моему телу, стаскивая юбку. Я почувствовала лишь, что она соскользнула с моего тела. Его руки неистово трепали мое тело, стаскивая, сбрасывая нижнее белье и грубо раздевая меня. — Коррин. Я ненавидел ее; я любил ее. Но ты ведь хотела узнать о моей матери. Хотела узнать о матери, — презрительно добавил он. Он выпрямился и принялся расстегивать штаны. В изумлении я наблюдала за его приближением — не любящего супруга, а безумца, утонувшего в запутанных рассуждениях, эмоциях, движимого не влечением и желанием, а страстью и ненавистью. Я подняла руки вверх, но он развел их в стороны и прижал меня к кровати. — Моя мать. Ты не похожа на нее. Ты никогда не станешь такой. Ты никогда не бросишь наших детей, ведь так, Оливия? Ты не сделаешь этого? Я покачала головой, и в то же мгновение он грубо обхватил мои плечи. Я хотела любить и нежно ласкать его, но, увидев его переполненное злобой лицо и глаза, горящие от ярости, я смогла лишь прикрыть свои глаза и откинуться назад. — Пожалуйста, Малькольм, — взмолилась я, — не надо так. Не будь похожим на мать. Я не буду такой, как она. Я буду любить тебя и наших детей. Но он не слышал меня. Он наступал снова и снова, неистово входя в меня. Я хотела закричать, но боялась вызвать его гнев, и меня беспокоило, что крик мой услышат слуги. Поэтому я лишь закусила губу. Наконец, его гнев вышел в меня. Он разливался таким горячим потоком, что я испугалась, что он ошпарит меня. Наконец, его толчки прекратились, он насытился. Застонав, он уткнулся лицом в мою грудь. Я почувствовала, что тело его вздрогнуло и обмякло. Произнеся еще раз заветное слово «Коррин», он, наконец, оторвался от меня, быстро оделся и вышел из комнаты. Теперь я знала, какой призрак окружал Малькольма Нила Фоксворта и преследовал его. Я понимала, почему он выбрал такую женщину, как я — полную противоположность его матери. Она была лебедем, я — гадким утенком, и это его устраивало. Любовь, которую я так ждала, никогда больше не придет ко мне. Любовь Малькольма уже завоевала и растоптала та женщина, которая словно призрак появлялась в этой комнате. На мою долю не осталось ничего. ПРИЗРАКИ ПРОШЛОГО

Всю ночь я проплакала одна в своей постели. Даже теперь, когда мне было известно, чего хочет Малькольм, ясность так и не наступила. Его мать бросила ребенка в возрасте пяти лет. Она не умерла, и образ ее постоянно воскресал в его сознании. Призраки ночи поднимали меня на смех. Ты так хотела узнать мужа поближе, шептали они, ну что ж, теперь ты знаешь его. Мое истинное представление о муже, наконец, сформировалось. Не мягкости искал во мне Малькольм, а твердости. Он желал видеть во мне не загадочную, изящную, чудесную женственность, но сильную, заслуживающую доверия натуру. Я никогда не стану очаровательным и волнующим весенним цветком для Малькольма, а стану стойкой лилией, способной выдержать самый суровый мороз, самым высоким цветком в саду, крепким, здоровым, гордым, непокорным самому холодному зимнему ветру. Такой видел меня Малькольм. Такой мне суждено было стать. Исполненная решимости, я, наконец, забылась во сне, пытаясь хоть этим утешить себя. На следующее утро я проснулась рано и медленно спустилась по лестнице. Пульс мой был таким частым, что голова закружилась, и мне пришлось рукой держаться за перила. Я закрыла глаза, глубоко вздохнула и, наконец, спустилась в столовую. Малькольм сидел в конце стола, ел завтрак и делал вид, словно между нами ничего не произошло. — Доброе утро, Оливия, — холодно произнес он. — Прибор тебе уже поставлен. Все мои опасения материализовались. Мое место было на противоположном конце длинного стола. Я пыталась взглянуть Малькольму в глаза; старалась угадать, что он чувствует. Но проникнуть в его мысли мне так и не удалось. Мне оставалось лишь надеяться на то, что Малькольм весь растворился вчера в комнате матери, и что он, как и я, надеялся на то, что мы сможем довериться прошлому и начать строить вместе наше будущее, которое должно быть заполнено трудами по укреплению нашего материального благополучия, в котором не будет места легкомысленности, так ошеломившей меня и больно ранившей Малькольма. Я плотно сжала губы и села. — Оливия, — начал Малькольм, и я почувствовала теплоту в его голосе, — пришло время отпраздновать нашу свадьбу. Завтра состоится прием гостей по случаю нашего бракосочетания. Миссис Штэйнер уже сделала все необходимые приготовления, а я пригласил, по возможности, всех достойных людей вокруг. Я горжусь тобой, моя жена, и хочу, чтобы ты украсила этот прием. Я была взволнована. Очевидно, он также решил забыть о происшедшем вчера и начать нашу супружескую жизнь с торжества. — О, Малькольм, чем я могу помочь тебе? — В этом нет необходимости, Оливия. Все уже готово к завтрашнему приему, как я уже сказал, миссис Штэй-нер позаботилась обо всем. Наше семейство всегда отличалось самыми пышными и изысканными приемами, а в этот раз я надеюсь превзойти самого себя. Тебе ведь известно, Оливия, у меня большие планы, и ты играешь в них важную роль. Вскоре я буду самым богатым человеком в графстве, затем в штате, а потом, Бог даст, и во всех Соединенных Штатах. Мои приемы всегда отражают мое положение. Я не могла ничего проглотить — кусок застрял в горле. Как произвести наилучшее впечатление на друзей и коллег Малькольма, но, особенно, беспокоило меня то, что ничего привлекательного не было в моем гардеробе. Пока миссис Штэйнер разливала кофе, перед глазами проходил весь мой гардероб — провисшие бесцветные платья, воротники, застегнутые до верха, практичные блузки. Когда убирали со стола, я побежала в свою комнату, лихорадочно перебрала свой шкаф, в котором слуги накануне так аккуратно развесили мои наряды, и наткнулась на голубое платье, в котором была в тот вечер, когда я впервые встретила Малькольма. Если тогда оно так понравилось ему, то, несомненно, должно понравиться и сегодняшним гостям. Я почувствовала удовлетворение от того, что это платье подчеркивало то, что искал в своей супруге мой муж — гордую, умеренно консервативную, хорошо воспитанную женщину, ставшую достойной парой самому Малькольму. В этот вечер все в доме были заняты подготовкой к приему. Раз Малькольм дал ясно понять, что моя помощь не требовалась, я решила не вмешиваться. Мне действительно очень льстило решение мужа: раз прием устраивался в честь жены, она должна провести этот день по собственному усмотрению. Я сомневалась, стоит ли мне продолжать изучение усадьбы Фоксворт Холл — теперь я действительно боялась открыть то, что таилось в сумерках дня. Но раз я уже начала свои поиски, то, может, стоило узнать всю правду до конца. Теперь мне хотелось как можно скорее познакомиться с теми людьми, которые жили здесь до меня. Когда я спускалась в зал северного крыла, я насчитала четырнадцать комнат. Малькольм уже сообщил мне, что это были комнаты отца. Коридоры здесь были еще темнее и холоднее, чем во всем доме. Наконец, я подошла к двери, которая была немного приоткрыта. Я оглянулась и, убедившись, что за мной никто не следит, вошла, оказавшись, в довольно большой спальне, хотя и плотно заставленной мебелью. Удаленная от остальных комнат, вероятно, она служила тайным убежищем; в отличие от других комнат северного крыла, за исключением, пожалуй, комнаты отца, эта комната была снабжена и ванной. Я представила себе, с каким осуждением Малькольм отчитывает своих кузин, которые были приговорены к заточению в этом месте. Вся мебель состояла из двух двуспальных кроватей, большого платяного шкафа, двух кресел, туалетного столика с небольшим стульчиком, стоявших между двумя большими окнами, затянутыми гобеленовыми шторами, высокого комода на ножках, стола из красного дерева с четырьмя стульями, и еще одного маленького стола с настольной лампой. Я была крайне удивлена, увидев под этой массивной мебелью великолепный восточный ковер. Неужели эта комната была своего рода убежищем, а может, даже приютом для Коррин? Это было чрезвычайно интригующе. Я прошла вперед и обнаружила еще одну дверь поменьше в дальнем туалетном шкафу. Я открыла ее и тут же наткнулась на густую паутину, которую пауки безмятежно плели несколько десятилетий. Когда паутина, наконец, улеглась, то передо мной открылась небольшая лестница, которая, очевидно, вела на чердак. И вновь я остановилась в нерешительности. Чердак в таком огромном доме имел свою собственную историю, а может быть, и некий тайный смысл. Лица на портретах были очень характерны. Никто не боялся быть узнанным, и если бы я стала расспрашивать Малькольма о родословной, то никто не смог бы рассказать это лучше, чем висевшие здесь портреты. И в самом деле, где, как не на темном чердаке за маленькой дверью во встроенном шкафу, лучше всего хранить семейные тайны. Стоило ли мне продолжать свои поиски? Я прислушалась, но отсюда невозможно было услышать ни малейшего шороха, ни чьих-либо шагов внизу. В ту минуту, когда я сделала первый шаг вперед и разорвала паутину, искусно протянутую пауком-хранителем над всей лестницей, то поняла, что отступать уже поздно. Завеса была снята. Я стала подниматься наверх. Я и представить себе не могла такого большого чердака! Сквозь облако пыли, поднявшееся на свету, исходившем от четырех мансардных окон, расположенных на фасаде дома, я пыталась разглядеть самые дальние стены. Они казались такими далекими, подернутыми туманом и почти невидимыми. Воздух был тяжелым и словно окутанный дымом; в нем присутствовал затхлый запах вещей, к которым не прикасались многие годы, они, казалось, уже начали разлагаться. Широкие деревянные доски пола скрипели при каждом моем шаге, когда я медленно двигалась вперед, шаг за шагом, осторожно, на ощупь. Некоторые из половиц отсырели и могли бы провалиться под тяжестью моего тела. Справа от меня раздался шорох, и взор упал на мышей-полевок, которые пробирались, наверное, на небеса. Оглядевшись, я поняла, что на этом чердаке хранилось достаточно мебели, чтобы обставить несколько домов. Вся мебель была темной, тяжелой и основательной. Те стулья, что были расчехлены, выглядели сердитыми, словно их кто-то продал. Казалось, что они задают немой вопрос: «Зачем нас бросили здесь без пользы? Для нас нашлось бы место и внизу, если не в этом доме, так в другом». Почему Малькольм с отцом хранили мебель здесь? Возможно, что со временем мебель станет ценным антиквариатом? Все самое ценное было обтянуто холстом, покрытым толстым слоем пыли, из-за чего белая когда-то материя стала грязно-серой. Контуры диванов и кресел под покрывалом напоминали спящих духов. Я боялась притронуться к холсту, полагая, что разбужу их, и духи воспарят к потолку. Я затаила дыхание, словно стараясь услышать их шепот, но, обернувшись, не увидела ничего, никакого движения, не услышала ни единого звука. В этот момент мне очень хотелось, чтобы зазвучали голоса из далекого прошлого Малькольма и, может быть, именно их призраки окажутся для меня наиболее достоверными. Все тайны Фоксворт Холла нашли здесь свой приют. Я была уверена в этом, и именно эта уверенность подталкивала меня вперед, заставляла осматривать ряды обтянутых кожей чемоданов с тяжелыми латунными замками и уголками. Они занимали отдельную стену, а на некоторых до сих пор были бирки, обозначавшие поездки в дальние страны. Вероятно, в некоторых из саквояжей перевозили тонкое белье Кор-рин и отца Малькольма производства фабрики Гарлан-да, когда они отправились в свадебное путешествие. У самой дальней стены стояли огромные шкафы, похожие на молчаливых часовых. Я открыла ящики одного из них и обнаружила там образцы военной формы юнионистов и конфедератов. Учитывая географическое положение этой части Виргинии, я пришла к выводу, что представители семейства Фоксвортов в то время разошлись в своих симпатиях и, возможно, принимали участие в боях друг против друга. Я представила себе юношей Фоксворта, таких же упрямых и решительных, как Малькольм, вспыльчивых и горячих, выкрикивающих проклятия в адрес друг друга, когда одни воевали на стороне северян, а другие — на стороне южан. Те из них, кто понимал важность и огромную роль индустриализации и бизнеса, отправились на север. Вместе с ними, наверняка, отправился бы и Малькольм. Я сложила форму обратно в комод и увидела в нем женскую сорочку, отделанную оборками, которую надевали с панталонами, а поверх них — десятки нижних юбок на проволочных обручах, которые были отделаны кружевами, гофрированными воротниками, вышивкой, распущенными лентами из бархата и атласа. Как можно было спрятать такие красивые вещи и забыть о них? Я сложила платья и убрала их в шкаф, а сама по скрипящему полу направилась к стеллажам с книгами. Там пылились толстые фолианты с пожелтевшими страницами, уголки которых были замусолены и рассыпались, стоило мне прикоснуться к ним. Рядом стояли манекены различной конфигурации, клетки для птиц и стойки для них. Я хлопнула в ладоши, чтобы стряхнуть с них пьль, и направилась к лестнице, как вдруг в глаза мне бросилась фотография, стоявшая на шкафу. Я подошла ближе и увидела на ней хорошенькую молодую женщину, на вид восемнадцати-девятнадцати лет. На лице у нее играла загадочная, едва заметная улыбка. Она была ослепительно красива. Грудь ее едва заметно поднималась над обворожительным корсажем платья. Я была очарована ее улыбкой, которая, казалось, так много обещала. И вдруг меня осенило — это же мать Малькольма! Коррин Фоксворт! Явное сходство между ними проступало и в разрезе глаз, и в складках рта. Наверняка, Малькольм принес эту фотографию сюда, чтобы похоронить вместе со всем своим прошлым. Но в этой фотографии было что-то необычное. Она удивительным образом переливалась на свету. На всех остальных вещах был толстый слой пыли, все они оставляли пятна на пальцах. Однако, эта фотография была чистой, зеркальной, недавно покрытой лаком. Она была такой же, как и кожа Коррин — сверкающей, ухоженной, безупречно чистой. Кто же в этом доме так бережно сохранял память о Коррин Фоксворт? Нет, это не мог быть отец Малькольма — он был в Европе. Слуги? Или, может быть, сам Малькольм? Сколько же вещей принадлежало матери Малькольма? Конечно, они приносили ему страдание. И, наверняка, он сложил их сюда, чтобы не будить детских воспоминаний, но, несмотря ни на что, подобно материнской кровати в форме лебедя, они притягивали его к себе. Я пришла сюда в надежде найти ответы на мучившие меня вопросы, но обнаружила лишь новые загадки и тайны. Я осторожно поставила портрет на прежнее место, направилась к парадной лестнице и увидела еще одну комнату на чердаке, справа от черной лестницы. Она была похожа на классную комнату, в ней стояли пять парт, перед которыми находился большой стол преподавателя. На трех стенах висели доски, под которыми я увидела небольшие книжные шкафы с потертыми и запыленными книжными томами. Я подошла к парте и увидела вырезанные на ней имена и даты: Джонатан, одиннадцати лет, 1863, и Аделаида, девяти лет, 1879. В двух углах комнаты стояли печки, топившиеся углем или дровами. Это была не просто комната для игр; это был настоящий кабинет, который легко можно было восстановить. Наверное, в семье Фоксвортов дети рано получали образование? Богатые, привыкшие к роскоши, имевшие собственного учителя, дети Фоксвортов воспитывались на чердаке Фоксворт Холла, подальше от взрослых, чтобы не досаждать им. Здесь можно было играть в дождливые дни, подумала я, увидев коня-качалку. Сколько же детских дней, месяцев и лет провел здесь Малькольм? Я подошла к одному из чердачных окошек, но не увидела ничего, кроме покрытой черным шифером крыши, широко раскинутой внизу, совершенно закрывавшей вид на внутренний двор. Внизу виднелись макушки деревьев, а далеко у линии горизонта вырисовывались очертания гор, подернутые дымкой тумана. Такое зрелище вряд ли могло отвлечь внимание детей от занятий. Это была своего рода тюрьма, где дети подвергались длительному заточению. И тут я вспомнила свое детство. Один раз мама закрыла меня в туалете, потому что я испачкала уличной грязью роскошный ковер в спальне. Хотя дверь в туалете была лишь прикрыта, мне строго запретили отпирать ее. Мне указали, что если я это сделаю, то наказание будет еще более суровым: меня продержат в темноте еще дольше. Как ни жутко было мне находиться в кромешной темноте, я не посмела даже прикоснуться к двери и молча плакала в одиночестве. Ожившие воспоминания тянулись, как патока сквозь пальцы. Я не могла от них избавиться, пока оставалась на этом заброшенном чердаке, поэтому поспешила выйти через парадную лестницу, которая была гораздо чище, чем черная. Здесь не было паутины. Я спустилась вниз, позади осталась длинная, темная, запыленная комната с нераскрытыми секретами и тайнами. Когда вечером Малькольм расспрашивал меня о том, как прошел день, я не посмела сказать ему о том, что обнаружила фотографию матери на чердаке, но рассказала лишь о том, что обнаружила комнату в самом конце северного крыла. — Много лет назад с нами жили несносные кузины, — сказал он, — и их запирали там время от времени. — Это место похоже на тайное убежище, — сказала я. Он что-то проворчал в ответ, не желая ничего добавить о своих кузинах и о том, почему их запирали от всех остальных. Когда я рассказала ему о том, что нашла на чердаке клетки для птиц, которые хотела бы спустить вниз, он очень рассердился. — Мать расставила их по всему дому. Он был похож на птичий двор. Пусть клетки останутся на чердаке. Подумай о более серьезных вещах, например, о том, как обновить наш дом. Я не хотела заводить разговор на серьезную тему, например, о матери Малькольма. Мы немного поговорили о Шарноттсвилле, он описал мне свои кабинеты и свою работу, которая отнимала так много времени. Он объяснял это небрежностью своего отца и предпринятыми им поспешно действиями незадолго до своего отъезда, которые нанесли большой ущерб делу. — А знаешь, Оливия, — он вдруг переменил тему, — я сегодня сделал удачный ход на бирже. Купил тысячу акций по 24 доллара, а к концу дня они поднялись до 50. Ты что-нибудь знаешь о фондовом рынке, Оливия? — Да нет, в сущности, ничего. Я следила за инвестициями отца, но никогда не давала ему советов, куда и что вложить. — Вероятно, тебе следует задуматься, что делать с твоим приданым. Я бы, в свою очередь, мог увеличить и существенно приумножить его наиболее должным образом. — Может, поговорим об этом позднее, Малькольм? Я еще не до конца освоилась в твоем доме. Его глаза помрачнели, он поднял стакан с водой и осушил его до дна. — Конечно, дорогая. Видишь ли, дорогая, мне нужно срочно уйти по делам. Но, надеюсь, я не задержусь. Я вернусь, когда ты уже ляжешь спать. И, наклонившись ко мне, он добавил, чтобы у меня не оставалось сомнений: — Оливия, ложись спать и не жди меня. СВАДЕБНЫЙ ПРИЕМ

Гости стали прибывать на торжество в самом начале второго, допуская опоздание. Стоя перед зеркалом совсем одна, я внимательно изучала свое отражение. Волосы были модно заколоты, лиф моего платья был плотно затянут и создавал иллюзию пышной груди, юбка была достаточно широка, в общем, я был настоящий Гаргантюа. Зеркало висело достаточно низко, и мне пришлось немного отступить назад, чтобы осмотреть себя всю от макушки до пят. Что мне следовало надеть, чтобы выглядеть привлекательной и загадочной? Я могла бы отпустить волосы, но я с некоторым предубеждением относилась к распущенным волосам, словно раздевалась на публике. Вероятно, я зря надела это платье, которое произвело впечатление на Малькольма, но могло не понравиться гостям. Я так хотела завоевать симпатии его друзей и деловых партнеров, а платье казалось мне вполне подходящим. Закрыв глаза, я представила, что стою рядом с Малькольмом. Вероятно, нечто подобное испытал и он, прежде чем взял меня в жены. Подобная картина, вероятно, явилась Малькольму, и понравилась ему. Именно поэтому он женился на мне и хотел представить самой изысканной местной публике. Я попыталась убедить себя в счастливом исходе торжества и придать большей уверенности самой себе, однако неуверенность словно маленькая птичка колотилась в моей груди. Я прижала руки к груди, глубоко вдохнула и спустилась по винтовой лестнице в залу. Хотя стоял солнечный день, а солнечный свет струился через все окно, Малькольм тем не менее распорядился зажечь на каждом из пяти этажей по четыре хрустальные и золотые люстры. Комната была ослепительно яркой, но от волнения лицо мое раскраснелось, как будто я спускалась в геенну огненную. Я так часто дышала, что мне пришлось на несколько мгновений задержать дыхание. Ноги мои дрожали и, казалось, были приклеены к ступенькам винтовой лестницы. Я решила, что не смогу двигаться дальше, и ухватилась за перила. На глазах выступили слезы. Яркий свет всех ламп и свечей померк, а отблески от огромного хрустального фонтана, источавшего серебристые струи в огромную серебряную чашу в центре зала, были похожи на солнечную паутинку, протянутую в комнате. Зеркала отражали свет от серебряной посуды на подносах, и он вновь начинал играть на полированных спинках стульев и дивана, расставленных вдоль стен зала. Наконец, я собралась с духом и спустилась по лестнице в гостиную. Тотчас я услышала распоряжения, которые Малькольм отдавал слугам: — Гости должны чувствовать себя весело и непринужденно. Вовремя заполняйте опустевшие стаканы и тарелки. Быстро подавайте блюда и убирайте пустую посуду. Не забывайте подавать бутерброды с икрой и легкие закуски. У гостей не должен пропадать аппетит, а рядом с ними всегда должны быть вы. Всегда оставайтесь внимательными, жизнерадостными и постоянно улыбайтесь, будьте готовы прийти на помощь. Захватите салфетки, вы меня слышите? Не следует заставлять людей искать средство, чтобы вытереть свои руки. Малькольм увидел, что я спускаюсь по лестнице. — А, Оливия, вот и ты, — сказал он, и легкая тень разочарования пробежала по его лицу. — Спускайся, дорогая; мы встанем у входа и будем приветствовать гостей, как только Лукас объявит об их прибытии. Я просунула свою руку под локоть Малькольма, немного волнуясь, но стараясь не подавать виду. Он казался сдержанным и сосредоточенным, как будто занимался этим всю жизнь. Он казался привлекательным и ослепительным. Мне так хотелось верить, что и я рядом с ним выгляжу не хуже. Раздался звонок. Прибыли первые гости. Мистер и миссис Петерсон. Мистер Петерсон был коренастый мужчина невысокого роста, щеки его то розовели, то багровели. Миссис Петерсон, напротив, была изящной, хрупкой, украшенной кружевами, платье ее едва доходило до колен. Волосы завивались кудряшками, их удерживал дорогой гребешок со множеством драгоценных камней. Я и представить не могла, что кто-либо может носить те наряды, которые встречались мне лишь на обложках модных журналов. — Я хотел бы представить вам мою жену, — сказал Малькольм. Направляясь к миссис Петерсон, я поймала на себе ее взгляд, охвативший меня с ног до головы, затем вновь опустившийся вниз, скользнувший вверх, остановившийся на Малькольме, точнее на его голубых глазах, и ничего не выражавший, кроме снисходительного презрения ко мне, запечатленного на ее губах. Мистер Петерсон прервал тягостное молчание своим теплым приветствием: — Оливия, добро пожаловать в Виргинию. Я надеюсь, что Малькольм сумеет показать вам все прелести нашего гостеприимства. Миссис Петерсон, насилу отведя свой взор от Малькольма, лишь взглянула на меня и, вздохнув, добавила: — И в самом деле! Поток гостей не прекращался ни на минуту, и вскоре вечеринка была в полном разгаре. Мужчины были предупредительны и вежливы, но я смогла заметить с некоторым изумлением, что наряды почти всех женщин были довольно мешковаты и заканчивались чуть ниже или чуть выше колен, почти не имели талии, ибо затягивались на уровне бедер. Изящные тонкие ткани имели несколько бледноватый оттенок — кремовый, бежевый, белый, нежно-пастельный. На мой взгляд, в дамах было намного больше от маленьких девочек, чем от исполненных чувства собственного достоинства женщин. Эти туалетные принадлежности огромных размеров, аляповатые искусственные цветы из шелка и бархата, тяжелые нитки бус подчеркивали их собственное миниатюрное сложение и инфантильность их внешнего облика. Рядом с ними я казалась гигантом, Гулливером в стране крошечных лилипутов. Каждый мой шаг, каждое движение были чересчур неловкими. На всех без исключения женщин мне приходилось смотреть сверху вниз, да и мужчины, все как на подбор, были ниже меня. Можно без преувеличения заметить, что всеми владело неподдельное веселье. Какие бы ограничения ни сдерживали их поведение, все они отбрасывались в сторону по мере того, как гости переходили от бокалов с пуншем к подносам с закусками. Светская болтовня и смех в зале становились все более громкими и непринужденными. Прежде мне не доводилось бывать в подобной развеселившейся компании. Вначале я была по-настоящему счастлива; казалось, что мой первый прием удался на славу, но стоило приблизиться к группам собравшихся гостей, как мой бурный восторг угас, причиной этого стал холодок в отношении ко мне веселых, беспечных и удивительно капризных людей. Женщины собирались небольшими группами, некоторые курили сигареты в длинных мундштуках из слоновой кости. Все они были словоохотливы и изысканны. Но стоило мне присоединиться к какой-либо группе, как их разговор обрывался, и на меня смотрели, как на незваного пришельца. Они ясно давали мне понять, что я — непрошенный гость на собственном торжестве. Они дипломатично интересовались моими впечатлениями от Виргинии, а особенно тем, понравилась ли мне усадьба Фоксворт Холл. Мои ответы, видимо, раздражали дам, поскольку тотчас они бросались перебивать меня, словно я придумала нечто вычурное, а мое мнение их совсем и не интересовало. Не дав мне закончить фразу, они завели разговор о новинках моды. Признаться, я не имела ни малейшего представления о тех вещах, которые они обсуждали. — Вы, например, могли бы надеть такую матроску? — спросила меня Тамара Ливингстон. Ее муж владел самой большой лесопилкой в Шарноттсвилле. — Я, признаться, не знаю, как они выглядят, — ответила я. Присутствовавшие удивленно уставились на меня, а затем продолжали свою беседу, словно меня и не было рядом. Стоило мне отойти, как за спиной раздался дружный смех. Какие глупые женщины, подумала я. Вся их беседа сводилась к тому, какую одежду подготовить к новому сезону или к тому, как обустроить дом. Никто не заводил разговора о политике, о бизнесе, ни в одном из разговоров не заходила речь о книгах. Чем дальше продолжался прием, тем глупее казались мне гости, тем неуместнее звучал их смех, хихиканье, заигрывание глазками, длинными ресницами, плечами, руками. Я надеялась, что Малькольма выведет из себя отсутствие внешних приличий на протяжении всего вечера, но стоило мне взглянуть на него, как всякий раз я обнаруживала его в обществе этих глупых, смеющихся женщин, то и дело обнимавших его, старающихся потереться или погладить его весьма и весьма откровенно. Я была потрясена. Это были как раз те женщины, которых он, по его словам, презирал — безвкусные, ярко расцвеченные, без грамма самоуважения. Но он был рядом с ними, готовый подать бокал пунша одной и бутерброд другой, любезно подставлявший свой рот, чтобы в него положили кусочек. Одна из них даже слизывала языком крошки с кончиков его пальцев. Я была поражена тем, что Аманда Биденс, жена одного из партнеров Малькольма, обратилась к нему со словами: «Мне очень хочется увидеть твою библиотеку, Малькольм, то место, где ты разрабатываешь хитроумные планы, как сколотить еще несколько миллионов», а мой муж, взяв ее под руку, повел в свой кабинет, и тяжелые двойные двери за ними плотно закрылись. Мне публично дали пощечину. Щеки мои пылали, а на глазах появились слезы. Мне потребовалась вся моя воля и сила духа, чтобы не броситься вслед за ними, а остаться вместе с гостями, сохраняя достоинство и выдержку, время от времени, направляя ход вечера, давая распоряжения слугам. Сама я почти ни к чему не притронулась. Никто не искал общения со мной, лишь несколько мужчин поинтересовались, чем занимается мой отец, но стоило мне распространиться на эту тему, как на их лицах появилось выражение скуки и усталости. Случайно мне удалось услышать несколько замечаний в свой адрес. Беседовавшие, вероятно, и не подозревали, что я нахожусь слишком близко от них, а, может быть, их это и не волновало. Одна дама спросила другую, почему Малькольм Нил Фоксворт, такой респектабельный и состоятельный мужчина, вдруг повесил себе на шею такую длинную простушку, неприступную янки, имея в виду, разумеется, меня. — Зная Малькольма, — ответила другая, — могу предположить, что это связано с его бизнесом. Судя по разговорам остальных гостей и брошенным на меня взглядам, я воспринималась ими, как объект для насмешек и язвительных замечаний. Некоторые откровенно критиковали мой наряд. Раздавались замечания, будто я есть не что иное, как музейный экспонат. — Вероятно, это — ожившая статуя, — высказался кто-то из присутствовавших. — Неужели вы действительно считаете ее ожившей? Смех становился все громче. В надежде я искала Малькольма. Но его нигде не было видно. Вдруг откуда-то возникла фигура мистера Петерсона. Он взял меня под руку. — Если вы не возражаете, разрешите мне попросить вашего мужа о небольшом одолжении помочь проводить миссис Петерсон до автомобиля. Боюсь, что она выпила сегодня слишком много. Прежде чем я смогла остановить его, мистер Петерсон настежь распахнул двери библиотеки. Я была поражена, увидев Малькольма за письменным столом, на крышке которого лежала Аманда Биндес. Его волосы были взъерошены, галстук сдвинут набок. — Оливия, — обратился он ко мне, — познакомься с Амандой. Она подперла голову локтем и посмотрела на меня в упор снизу вверх. — Разве ты забыл, Мальк, — пропела она воркующим голосом, — ты уже представил меня своей невесте. Меня трясло от унижения и бессильной ярости, но на помощь снова пришел мистер Петерсон. — Малькольм, старина, мне снова нужна твоя помощь, чтобы довести малютку Мисенс до автомобиля, — язвительно добавил он. Малькольм бодро встал и, не взглянув в мою сторону, направился за мистером Петерсоном к выходу. В одном из окон я увидела, как муж и мистер Петерсон усаживают Аманду в автомобиль; за рулем которого сидел личный шофер. Нога Аманды обнажалась то и дело до подвязки. Ноги были босыми. Малькольм поднял ее туфли, брошенные на дороге, и забросил их на заднее сиденье. Аманда, кривляясь возле меня, сказала томно: — Ваш муж всегда утешал нас в горе. Я рада, что женитьба не изменила его. Мне стало легче, когда вечеринка подошла к концу. Гости разыскивали нас, чтобы попрощаться и пожелать нам всего доброго. Малькольму пришлось вернуться ко мне, он снова стал самим собой, и даже более напыщенным. Я прекрасно знала, что женщины, пообещавшие навестить меня, больше не появятся у нас, но, признаться, это не огорчало меня. К тому времени, когда гости разошлись, я была измучена, оскорблена и унижена, но, в общем, довольна, что пытка прекратилась. Я сказала Малькольму, что устала и что иду к себе. — Вечер был чудесный, не правда ли? — спросил он. — Я была не в восторге от гостей, особенно от женщин, хотя ты, вероятно, получил удовольствие. На лице у него отразилось некоторое удивление, когда я повернулась и стала подниматься по лестнице. Я почувствовала себя отвергнутой и брошенной в беде. Малькольму не следовало уединяться в библиотеке с этой похотливой женщиной, оставляя меня на съедение вампирам. Если таково общество Виргинии, то я рада, что оно меня отвергло, сказала я себе. И все же меня не покидало впечатление легкости и изящества присутствовавших женщин — той свободы, которой они упивались, уверенности в их взглядах, внешности и в том, как смотрели на них мужчины. Никто и никогда не глядел на меня так — глазами, полными восхищения и сильной страсти. Мое истощение было не столько физическим, сколько душевным и умственным. Когда я нырнула под одеяло, и голова упала на подушку, то ужасно захотелось разрыдаться. Прием, на который я возлагала большие надежды и который должен был принести мне долгожданное признание в обществе, дал совершенно обратный результат. Где я могла теперь появиться после того, как Малькольм так непристойно повел себя на нашем свадебном торжестве? В утешение я двумя руками обхватила подушку и заснула измученным сном. Во сне меня преследовали искусители в образе развратных девок, поэтому сон мой был коротким, он длился не более нескольких минут, а затем меня вновь сотрясали рыдания и душили слезы. Проплакав, я, наконец, забылась в долгожданном сне. Незадолго перед рассветом я услышала, как хлопнула входная дверь, и, открыв глаза, увидела перед собой Малькольма Нила Фоксворта, совершенно голого в лунном свете, его мужское начало неясно вырисовывалось передо мной. — Я хочу сына, — объявил он. Я вздрогнула и уставилась на него, но не сказала ни слова. — Ты должна сосредоточиться на том, что нам предстоит, Оливия, — добавил он, когда забирался ко мне в постель. — Так мы скорее сможем добиться успеха. Он отбросил в сторону одеяло и набросился на меня. Его решительность и неистовство напугали меня. И вновь в его обращении со мной не было ни ласки, ни нежности. Я обернулась к нему, ожидая поцелуя, прислушиваясь к нежным и ласковым словам, готовым слететь с его губ, но лицо его по-прежнему было твердокаменным, а небесно-голубые глаза были все такими же безжизненными. Казалось, он обратил весь свой взор внутрь себя и игнорировал весь окружающий мир. Что привиделось ему во время нашего совокупления? Может быть, ему привиделась Аманда Биденс, я или его мать? А может быть, еще кто-нибудь? Может быть, он занимался любовью с воображаемой партнершей? Звучали ли в его сознании слова любви? Это было нечестно. Я откинулась на подушку и отвернулась от мужа. Меня трясло и бросало в дрожь. Когда же я почувствовала, как изливается его семя, то вновь посмотрела в его стеклянные глаза и прочитала в них лишь одно желание, чтобы это семя достигло своей цели. Когда все было позади, он упал на меня и тяжело задышал, словно лишившийся сил марафонец, но я была признательна ему за то, как нежно он прижался к моему телу. В этом, по крайней мере, ощущалась теплота. — Хорошо, — пробормотал он, — хорошо, — и оттолкнул меня. Затем он надел халат и долго разглядывал себя, стоя перед зеркалом, как будто его отражение могло поздравить его с победой. Ему что-то очень понравилось в собственной довольной улыбке, и он улыбнулся мне. — Я надеюсь, Оливия, — добавил он, — ты окажешься такой же плодовитой, как я и ожидал. — Ты не властен над природой, Малькольм. Природа — не твой и не мой слуга. — Я хочу сына, — повторил он. — Я женился на тебе, потому что ты — серьезная женщина, которая может стать хозяйкой большого дома, но также и потому, что у тебя здоровое тело, которое даст мне детей, так необходимых мне. Я взглянула на него, не в силах ничего ответить. Глаза его были суровы, он был для меня совсем чужим. Все, что он сказал, было безусловной правдой — женщина должна быть хорошей женой, хозяйкой в доме мужа, благоразумной и надежной, преданной, словом, такой, на которую мог положиться супруг, ну и, конечно, хорошим воспитателем для собственных детей; но во всем этом не хватало чего-то особенно значимого, а именно — любви. Я стану жить в этом огромном доме и не буду ни в чем нуждаться. Люди, которые живут внизу в долине, в маленьких домиках, имея при этом небольшой доход, будут завидовать мне всякий раз, когда я буду спускаться в долину, но в этом огромном доме Фоксворт Холла вряд ли сможет вырасти что-то здоровое, сильное, красивое, если отсутствует любовь, чтобы взлелеять все это. Я подумала о всех призраках и тенях, сырых и темных углах, тускло освещенных коридорах, холодных, наглухо запертых комнатах, пыльном и сером чердаке, заполненном мертвым прошлым, и содрогнулась. — Малькольм, когда ты впервые взглянул на меня, когда ухаживал за мной, ты испытывал, вероятно, глубокие чувства, которые… — Будь любезна, Оливия, не заводи разговор о чувствах. Я и слышать не хочу о звонящих колоколах и о том, как мир окрашивается в розовый цвет. В письмах моей матери очень много подобных глупостей. — В письмах? — Она писала моему отцу, когда он ухаживал за ней. — А где эти письма? — Я сжег их, обратил их в пепел и дым, каким они, по сути, и были. Завтра у меня очень тяжелый день, Оливия, — добавил он, желая, видимо, сменить тему разговора. — Счастливого сна, — пожелал Малькольм и с этими словами вышел из спальни. Вслед за этим наступила глубокая, мертвая тишина, подобно той, что приходит перед большой бурей. Даже шаги его, гулко раздававшиеся по всему дому, казалось, доносились с расстояния нескольких миль. Я прижала колени к груди, села на кровати. Теперь я поняла, почему он сразу по приезде в Фоксворт Холл собрал всех слуг для знакомства со мной. В его сознании я также была прислугой, нанятой на роль жены, отличающейся лишь особыми функциями. Не удивительно поэтому, что его слова о желании иметь сына прозвучали как распоряжение, обязательное для исполнения. ОТЦЫ И ДЕТИ

Малькольм добился своего. Наш первый сын родился спустя девять месяцев и две недели со дня свадебного приема, на котором меня представили цвету общества Виргинии. Мы назвали его Малькольм, как и отца, но звали Мал, чтобы легче было их различать. К тому времени я уже не сомневалась в том, что Малькольм — сильный и волевой человек, который всегда добивался того, чего хотел. Он всегда оказывался победителем, так как не вступал в борьбу, не убедившись, что перевес был на его стороне. Так он вел свой бизнес; так он направлял свою жизнь. У меня не было сомнений, что ему предстоял долгий путь к вершинам богатства и славы, который окончится лишь с его смертью. После рождения Мала, вновь, но совсем ненадолго, воскресли мои надежды на любовь. Я считала, что рождение Мала сблизит Малькольма и меня. Со времени приезда в Фоксворт Холл ко мне относились, как к служанке, но не как к жене. Малькольм работал целыми днями напролет без выходных, возвращался далеко за полночь, очень редко ужинал вместе со мной. Мы нигде не бывали, и то общество, которому я была представлена на приеме, казалось, забыло о моем существовании. С появлением в семье долгожданного первенца меня вновь посетила надежда, что Малькольм проявит больший интерес к семейной жизни и станет, наконец, любящим супругом. Я ожидала рождения ребенка, как свершения чуда в нашем браке. Мал станет связующей ниточкой между его отцом и мною, он сблизит нас, вопреки самым мрачным реальностям. Как и у всякой матери, у меня вызывал нежный трепет каждый звук, любое воркование и прочие достижения моего сына, такого чудесного и обожаемого. Каждый день я ожидала возвращения Малькольма, чтобы сообщить ему радостную новость о нашем первенце. — Не сомневайся, Малькольм, он уже узнает тебя! — Сегодня он впервые ползал… — Сегодня он сказал первое слово! — Мал начал сегодня ходить! Каждая подобная новость должна была, как мне казалось, бросить нас в объятия друг к другу, заставить нас гордиться таким здоровым ребенком. Но Малькольм реагировал на все с поразительным равнодушием, как будто меньшего он и не ожидал. Он принимал все как должное и не выражал своего отцовского восторга и восхищения. Как бы то ни было, его раздражали мои просьбы порадоваться вместе со мной успехам нашего сына, он не собирался проводить свое драгоценное время рядом со мной, наблюдая за неуверенными, но непрерывными шажками младенца. Он негодовал, если я приносила Мала к обеденному столу, и велел мне кормить малыша перед нашими трапезами. Очень редко он заходил в детскую. Не исполнилось Малькольму и двух лет, как я вновь была беременна после еще одного грубого и насильственного соития. Малькольм во что бы то ни стало решил завести большую семью, теперь он хотел иметь дочь. Эта беременность оказалась более трудной для меня, не знаю почему. По утрам я испытывала невероятную слабость. Уже в конце беременности доктор объявил мне, что опасается за ее исход. Его страхи оправдались, на восьмом месяце у меня родился второй сын, Джоэл Джозеф. Он был недоношенным. С рождения он был маленьким, хрупким, хилым ребенком с бледными, редкими волосками и голубыми глазами Фоксвортов. Малькольм был огорчен тем, что я не подарила ему дочь, и зол на меня за то, что Джоэл был нездоров. Я знала, что он винил за это меня, хотя я ничем не навредила ребенку и следовала всем предписаниям врача в вопросах питания. Муж заявил, что Фоксворты всегда отличались крепким здоровьем. — Отныне твоя задача и обязанность — добиться того, чтобы дети изменились и стали такими, какими я хочу видеть их — сильными, агрессивными, напористыми, одним словом, настоящими мужчинами. Однажды после того как к нам пришел семейный врач Фоксвортов, доктор Брэкстен, Малькольм поднялся в мою комнату. Доктор объявил, что, по его мнению маловероятно, что в будущем я смогу еще иметь детей. — Это невозможно, — взорвался Малькольм, — у меня ведь еще нет дочери! — Будьте благоразумны, Малькольм, — успокоил его доктор Брэкстен. Неужели Малькольма нисколько не волновало мое здоровье? Ни доктор, ни я не ожидали столь бешеного отклика со стороны мужа. Его лицо стало пунцовым, и он закусил нижнюю губу, чтобы не наговорить лишнего. Затем он отступил назад, бросая взгляды то на меня, то на доктора, то снова на меня. — Вы вдвоем сговорились против меня? — Простите, сэр, — начал доктор Брэкстен. Он был солидным мужчиной, которому было далеко за пятьдесят, и пользовался большим уважением в профессиональных кругах. Лицо его побледнело и стало одного цвета с прядями седых волос. Его большие, по-рыбьи выпученные глаза, увеличенные толстыми линзами очков, еще больше расширились. — Вы спокойно стоите и рассуждаете о том, что у меня больше не будет детей? Не будет дочери? Да, но почему? Да как вы смеете, сэр? Как вы смеете утверждать подобное? — Все дело в том, Малькольм, что последняя беременность была очень тяжелой и… — Я ничего больше и слышать не хочу, — прибавил Малькольм и посмотрел на меня взглядом, полным ненависти. — Я ничего не хочу слышать об этом, вам понятно? Затем он стал вращаться, словно марионетка на пружинах, и с шумом вылетел из комнаты. Доктор Брэкстен был крайне смущен, я не хотела его больше задерживать. Меня потрясло отношение Малькольма, но к тому времени я уже закалилась от его ужасных реплик и бешеных тирад. Он больше не заговаривал об этом, и я не затрагивала эту тему. Он был не тот человек, который готов был проявить сочувствие к семье и испытывать радость от общения с детьми. Казалось, он игнорировал Малькольма и винил Джоэла за то, что тот не родился девочкой, дочерью, которую, как я поняла много позднее, он так хотел иметь. Он совершенно не переносил плача Джоэла, и целыми днями он не заходил к детям и не беседовал с ними. Если Мал его совершенно не волновал, то к Джоэлу он относился, как людоед. Не дай бог, ребенок испачкает пеленку в его присутствии или уронит пищу на пол, когда Малькольм находится рядом. Порой мне казалось, он стыдился такой маленькой семьи, словно эти двое детей запятнали его мужское достоинство. Лишь когда Малу исполнилось три года, он впервые пригласил нас всех вместе на прогулку. Мы отправились с экскурсией на его суконные предприятия. По дороге он все время что-то объяснял и показывал сыну, словно тот ясно все понимал. — Вскоре все это будет твоим, Мал, — сказал он, обращаясь к нему, словно Джоэла и не существовало, или он вовсе ничего не значил. — Я надеюсь, что ты все расширишь и превратишь наше дело в империю Фоксвортов. Мы возвратились в Фоксворт Холл весенним солнечным днем. На деревьях вот-вот должны были распуститься листья, чтобы приветствовать яркий солнечный апрельский день. Мальчишки пальцем показывали на дроздов, находивших и съедавших свежих червячков в зеленой траве; они резвились и хихикали, как веселые молодые барашки. Когда я вошла в дом, мне навстречу бросилась миссис Штэйнер. — О, миссис Фоксворт. Я так рада, что вы вернулись. Вам пришла телеграмма из Коннектикута сегодня утром. Наверняка, что-то очень важное. Сердце мое сжалось от волнения. Что это могло значить? Я разорвала конверт, и тут же миссис Штэйнер склонилась над моим плечом. «Оливия Фоксворт. Точка. С глубочайшим почтением, величайшим сочувствием и прискорбием извещаем вас о том, что ваш отец был призван к себе Господом. Точка». Похороны запланированы на седьмое апреля. Я смяла телеграмму и прижала ее к груди, внутри меня все было пусто от горя. 7 апреля было уже завтра. Маленький Мал дергал меня за юбку. — Мамочка! Мамочка! Что случилось, и почему ты плачешь? Малькольм выхватил у меня из рук скомканную телеграмму и прочел ее. — Малькольм, я должна немедленно ехать, я должна ехать следующим поездом! Он же сурово ответил мне: — Что ты собираешься делать с мальчиками? — Малькольм, я оставлю их с тобой. Здесь останется миссис Штэйнер и миссис Стюарт. Они помогут тебе. — Но я не должен брать на себя эту ответственность, Оливия, и занимать место женщины рядом с ее детьми. — Умер мой отец, Малькольм, единственный близкий мне человек. Я должна присутствовать на его похоронах. Малькольм проспорил со мной до глубокой ночи. Когда Малькольм, наконец, согласился отпустить меня, ночной поезд уже ушел, а утренний поезд, на который я еле успела, прибыл в Нью-Лондон спустя пять часов после того, как погребение было закончено. Я отправилась домой, где нашла Джона Эмоса и адвоката отца за столом в гостиной. Глаза мои покраснели и опухли от слез, которые я выплакала за эту долгую поездку в поезде — слезы скорби по моему отцу, но это были и слезы жалости к самой себе. Теперь мое одиночество было совсем иным, чем раньше. Оба мужчины тотчас встали, когда я вошла. Джон Эмос значительно повзрослел с тех пор, как мы расстались. Ему исполнилось двадцать три года. Он был высоким, сильным и добрым. Как только он обратился ко мне, на глаза вновь навернулись слезы. — Оливия, я так рад тебя видеть. Я был удивлен тем, что тебя не было на похоронах, но я уверен, ты бы одобрила наши действия. Я проследил за тем, чтобы твой отец предстал перед создателем в самом пристойном виде. Присядь, Оливия, ты ведь помнишь мистера Телле-ра, адвоката твоего отца. Выяснилось, что твой отец внес несколько странных дополнений в сделанное им ранее завещание, которые нам предстоит привести в порядок. Мистер Теллер пожал мне руку и доброжелательно посмотрел на меня, а затем мы все вместе присели на диване в мрачной и темной гостиной. Я оцепенела от ужаса, узнав все детали завещания. Отец оставил мне все свое состояние с единственным условием, что лишь я одна вправе им распоряжаться. Теперь я поняла, почему он так сделал: Малькольм Фоксворт не сможет прибрать к рукам мои деньги. О, отец, как ты быстро усвоил ту истину, которую я поняла так поздно. И почему ты позволил мне выйти замуж за этого человека? Снова ручьем потекли слезы, и я уронила голову на колени. Джон Эмос вежливо попросил мистера Теллера выйти, предупредив его, что мы примем решение и известим его. о нем до моего возвращения в Виргинию. Каким утешением был для меня Джон Эмос! На протяжении двух дней, пока я оставалась в Нью-Лондоне, я излила ему все свои беды. Когда я уезжала, Джон Эмос знал обо мне больше, чем кто-либо в мире. Я, зная его любовь к Господу и семье, могла отныне доверять ему самые сокровенные тайны. Это понимание укреплялось во мне с годами, и во время самых тяжелых переживаний я обращалась к Джону Эмосу, писала ему длинные письма, и он отвечал мне словами утешения от своего имени и от имени Бога — в то время он уже приступил к учебе в семинарии в Новой Англии,, через несколько лет он собирался стать священником. Он и был моей настоящей семьей, такой мудрый и заботливый, и так не похожий на Малькольма. И я вернулась в Виргинию несколько воспрянувшей духом — да, я потеряла отца, но обрела брата, советника, духовного учителя. — Дорогая Оливия, — сказал мне Джон, прощаясь со мной на железнодорожной станции, возвращайся к мужу и детям, и благослови тебя Бог. Я всегда готов помочь тебе. Малькольм не выразил никакого сожаления по поводу смерти моего отца. В день моего возвращения он вновь завел разговор о моем наследстве. — Теперь, Оливия, ты богатая женщина, имеющая право распоряжаться огромным состоянием. Как ты намерена его использовать? Я вновь заявила ему, что никаких планов у меня нет, я носила траур по отцу и не интересовалась вопросами вложения моих средств. Недели проходили за неделями, мы редко общались друг с другом, а разговор всегда заходил о наследстве. И вдруг однажды Малькольм появился в детской, чтобы объявить нам новость, которая перевернет всю нашу дальнейшую жизнь.Там был беспорядок, потому что трехлетние дети повсюду разбрасывают свои вещи. Я обычно убирала в комнате в конце дня. — Это детский манеж или свинарник? — спросил сурово Малькольм. — Если бы ты бывал здесь чаще, ты бы разбирался, — ответила я. Он что-то проворчал. Я поняла, что его приход никак не был связан с детьми. — Мне нужно сказать тебе что-то очень важное, — начал Малькольм, — если, конечно, ты можешь оторваться от этих кубиков хотя бы на минутку. Я поднялась с пола, оправила платье, медленно подошла к нему. — Да, в чем дело? — Мой отец… Гарланд возвращается. Он прибывает через неделю. — О! Я не знала, что и добавить. Все мои представления о Гарланде ограничивались его портретом и теми отрывочными суждениями Малькольма, которые он то и дело высказывал за обеденным столом. Ему должно было быть пятьдесят пять, но, судя по фотографиям, он выглядел гораздо моложе своих лет. Та редкая седина, которая пробивалась в волосах, была почти не видна в золотых кудрях. Он был почти одного роста с Малькольмом, в молодые годы несомненно был хорошим спортсменом и, несмотря на всю критику Малькольма, толковым бизнесменом. — Однако, отец не вернется в свою комнату в северном крыле. Он разместится в соседней с тобою комнате. Тебе придется проследить за тем, чтобы эти апартаменты выглядели бы комфортабельными, чтобы мой отец не заметил бы разницы. — Ясно. — Нет, тебе далеко не все ясно. Причина того, почему он хочет иметь роскошную комнату с ванной, состоит, Оливия, в изменившихся обстоятельствах его семейной жизни. Он приезжает вместе с женой. — С женой? Ты хочешь сказать, что отец вновь женился спустя столько лет? — Да, с женой. На секунду Малькольм отвернулся, а затем вновь посмотрел на меня. — Я никогда не говорил тебе, но он женился до отъезда в Европу. — Как? Почему ты ничего об этом не сказал? — О, ты сама все поймешь, Оливия. Все увидишь и во всем разберешься, — добавил он, повышая голос. Джоэл начал хныкать. В очень юном возрасте наши дети очень чувствительно воспринимали вспышки гнева Малькольма, особенно Джоэл, который испытывал безотчетный страх перед Малькольмом. Казалось, что и Мал становился таким же. — Ты пугаешь детей, — сказала я. — Будет еще хуже, если он не замолчит, пока я говорю. Тихо! — приказал он. Лицо Малькольма застыло, и он подавился слезами. Джоэл перевернулся и тихо всхлипывал в колыбельке. — Короче, ты должна подготовиться! — закончил Малькольм, выплевывая слова между зубами, и с шумом выбежал из детской. Подготовиться? Что он имел в виду? Неужели он так ненавидел своего отца? А сам настолько не желал его приезда в Фоксворт Холл и последующего раздела дома? Я не стремилась быть единственной хозяйкой дома. Скоро здесь появится еще одна женщина, жена пятидесятилетнего мужчины. Несомненно, она будет моим союзником. Я хотела бы относиться к ней, как к матери, которая умерла так безнадежно рано. Я могла бы посоветоваться с нею, расспросить о Малькольме. Конечно, только старшие по возрасту люди могли бы что-либо подсказать молодым. Я была счастлива при мысли, что смогу принять Гарланда и его жену. — Малькольм, — спросила я за обедом, — а может быть нам лучше уехать из Фоксворт Холла? Ты не хотел бы иметь собственный дом? — Переехать? — Да, я полагала… — Ты с ума сошла куда мы поедем? Купить или построить новый дом и оставить все это? Я позабочусь о своем отце, а ты — о его жене. Ты будешь вести хозяйство и поддерживать в доме идеальный порядок. И не смей говорить мне, что ты ее боишься, — добавил он с усмешкой. — Вовсе нет, я полагала, что твой отец — пожилой человек, которому… — Мой отец старше, но не мудрее меня, — заметил Малькольм. — Сейчас он гораздо больше, чем раньше, зависит от меня. Пока он путешествовал по Европе с молодой женой, я расширял нашу финансовую империю и взял в свои руки все рычаги управления. Наш совет директоров уже и забыл, как он выглядит, а я за время его отсутствия вдохнул в дело жизнь. Ему потребуется не один год, чтобы уяснить принципы всех нововведений. Нет, — задумчиво добавил он, — ты не должна проявлять подобострастие перед его женой. Ты ведь помнишь тот тип женщин, которые нравятся моему отцу. Его лицо посерело. Малькольм вышел из комнаты, над ним вновь нависла тень воспоминаний о матери. Я ничего не сказала на эту тему. Я приказала слугам прибрать и навести порядок в анфиладе комнат рядом с моей и затем прекратила размышлять на тему приезда отца Малькольма и его жены. Вероятно, мне не следовало так быстро соглашаться, но ничего поделать было уже нельзя, и Малькольм со своей стороны, ничего не смог предпринять, чтобы достойно снести первый удар от их прибытия или хотя бы самому лучше подготовиться к еще большему удару. Часть вторая

МАЧЕХА МАЛЬКОЛЬМА

Малькольм сидел, развернув перед собой газету, но я знала, что он ее не читает. В животе урчало, словно я проглотила тысячу пчел. Мы оба ожидали прибытия Гарланда и Алисии. Малькольм рано ушел из конторы, чтобы встретить отца. Он с шумом перелистывал страницы, то и дело поглядывая на часы деда. Они опаздывали больше чем на полчаса. — Зная моего отца, — заключил он, — могу предположить, что он скорее приедет в четыре часа утра, чем в четыре часа дня. Важные детали всегда ускользают от него. — Он ведь, наверняка, различает день и ночь, Малькольм, — добавила я. — Ты так считаешь? Я помню, как мать сидела в этой же комнате, ожидая, чтобы он отвез ее на званый ужин, а он вообще не пришел, потому что неправильно сделал запись в своем календаре. — Неужели ты помнишь? Тебе ведь было всего пять лет, когда она ушла из дома. — Я все помню, — настаивал он, — я сидел рядом, а она жаловалась мне. Она, видишь ли, ценила мой ум. Она никогда не разговаривала со мной свысока, как это делают другие матери. Через некоторое время, если он не появлялся в назначенное время, она отправлялась на ужин одна. Вина ложилась на него, разве тебе не ясно? — Он был слишком занят, — добавила я, стараясь выгородить его, но Малькольм либо не слышал меня, либо не видел никакой связи с собой. — Да, да, но он небрежно относился и к делам. Он не мог сосредоточиться на делах. Они его быстро утомляли. Я не могу даже подсчитать, сколько сделок мы проиграли из-за его ошибок, и сколько сделок я спас. — А твоя мать интересовалась бизнесом? — Что? — Он усмехнулся, словно я сказала несусветную глупость. — Едва ли. Она полагала, что фондовая биржа — это место, где продаются чулки. — Ты, конечно, преувеличиваешь. — Я? Она не имела понятия о том, что такое дилер. Когда она делала покупки, то вовсе не интересовалась ценой. Она покупала все, что хотела, не зная, сколько денег потратила, а мой отец никогда не упрекал ее за это, не требовал никаких отчетов. Надеюсь, — добавил он, — что его отношения с новой женой будут иными. — Где познакомились твои родители? — задала я вопрос Малькольму. — Он увидел, как она переходила через дорогу в Шарноттсвилле, остановил свой экипаж и начал беседовать с нею. Он ничего не знал об ее семье. А вечером она пригласила его к себе домой. Разве это не говорит о многом? Она была очень импульсивным человеком. Разве ты могла бы так поступить, а? — он спросил меня, увидев мою нерешительность. Я попыталась все это представить. Это было романтично: прекрасный молодой человек останавливает свой экипаж, ведет беседу с незнакомой молодой женщиной, а разговор произвел на нее такое глубокое впечатление, что она решает пригласить его к себе домой. — Она была совсем незнакома с ним? — Нет. Она навещала тетю в Шарноттсвилле. Она была не местной и никогда не слышала о Фоксвортах. — Я полагаю, он был великолепен. — Ты бы пригласила его к себе домой? — Нет, конечно, — не сразу ответила я, хотя что-то внутри меня отвечало «да», очень хотелось, чтобы подобное случилось и со мной, но я знала, на что намекает Малькольм, что было правильно и пристойно. — Ты понимаешь, куда я клоню? Ему следовало бы сразу догадаться, что за женщина беседовала с ним. — Как долго они обхаживали друг друга? Он ухмыльнулся. — Совсем недолго. — Но, Малькольм, ты и я тоже недолго ухаживали друг за другом. — Как ты можешь сравнивать? Я сразу понял, что ты за женщина; мне не пришлось в чем-то убеждать себя и искать доказательств своей правоты. Он же был ослеплен ею с самого начала и опрометчиво бросился делать ей предложение. Отец позднее признался мне, что подозревал ее тетю в том, что она специально привезти Коррин в Шарноттсвилль с единственной целью — встретить здесь достойного джентльмена. О, вероломство женщины! Я бы не удивился, узнав, что она заранее спланировала перейти улицу именно в то время и в том же месте, зная, что повстречает его. Он сказал, что она так тепло улыбалась ему, что он вынужден был остановить экипаж. — Я с трудом могу в это поверить. — А я верю. Подобные женщины всегда потворствуют мужчинам. Они кажутся наивными, скромными, нежными, но они изощренны, поверь мне. А некоторые мужчины, подобно моему отцу, попадаются им на удочку. — Неужели, и нынешняя его невеста такова? — Он не ответил. — А? — А почему бы и нет, — ответил он и с шумом сложил газету. Я уже хотела ему возразить, как вдруг вошел Лукас и объявил, что подъехал автомобиль гостей. — Сходи и помоги им принести багаж и чемоданы, — приказала я и встала, но Малькольм продолжал сидеть уставившись в одну точку. — Ты идешь? Он тряхнул головой, словно избавляясь от дурных мыслей, а затем пошел за мной к двери. Гарланд и его юная подруга, которая годилась ему в дочери, вышли из машины. Он поддерживал ее так, что я внезапно поняла, что она его жена! Меня всю вдруг передернуло. Почему Малькольм не сказал мне ничего? Я с гневом и осуждением посмотрела на него. — Боже, — воскликнул Малькольм, — она беременна! Я знала, что его встревожил еще один наследник. Его лицо побагровело, и он сжал руки в кулаки. — Она беременна! — повторил он, словно стараясь убедить самого себя. В самом деле, так оно и было. Нежная, хрупкая и свежая молодая женщина, так не похожая на меня, с яркими каштановыми волосами, на последнем месяце беременности, улыбаясь, смотрела на меня. Гарланд увидел нас в дверях, энергично помахал рукой и, взяв Алисию под руку, повел ее в дом. Он, казалось, совсем не состарился с тех пор, как отправился в путешествие. У меня были основания думать так, судя по его фотографиям. По-видимому, именно длительное свадебное путешествие и женитьба на очаровательной молодой женщине омолодили Гар-ланда и придали ему новые силы. Он и Малькольм были во-многом похожи друг на друга, однако в походке Гарланда была легкость, а в улыбке его была теплота, которой недоставало Малькольму. Гарланд был так же высок и широкоплеч, как и Малькольм. Он выглядел подтянутым, бодрым и энергичным. Не удивительно, что такая юная девушка была очарована им. Он казался настоящим щеголем в легком спортивном пиджаке и коричневых брюках. Его жена, словно излучала красоту. Она двигалась легко, грациозно прямо навстречу нам. У нее были большие голубые глаза и нежно-персиковый цвет лица, который обычно встречается лишь в журналах моды, мягкий, южный рот и маленький, немного курносый нос. Я не могла не позавидовать ее тонкой женственности. Ручки ее были совсем крошечными, а шея — гладкой и тонкой. Во многом она напоминала Коррин, мать Малькольма, и я поняла, почему Гарланд Фоксворт добивался ее и взял своей второй женой. Когда он впервые увидел эту девушку, то ясно представил себе Коррин во время их первой встречи, когда та переходила через улицу в Шарнот-тсвилле. Я взглянула на Малькольма. Его глаза сузились, взгляд стал более напряженным. Хотя он и приготовился быть суровым и холодно-деловым в момент их встречи, лицо его смягчилось. Какую женщину он представлял себе? Я терялась в догадках. Вероятно, ожидания не обманули его. — Малькольм, ты определенно постарел, — промолвил отец и рассмеялся. — Алисия, это твой пасынок. Малькольм, это твоя мачеха, Алисия. Малькольм взглянул на отца. Я увидела холодную усмешку на его лице. — Мама? Добро пожаловать, мама, — сказал он и протянул руку. Алисия с улыбкой пожала ее, но тотчас отдернула свою руку назад и взглянула на меня, как и Гарланд. — Это, — начал Малькольм, произнося слова медленно и внятно, — это миссис Фоксворт, миссис Малькольм Нил Фоксворт. Оливия, — закончил он. — А, здравствуйте, Оливия, — приветствовал меня Гарланд. И вновь мое сердце обожгло холодом. По взгляду Гарланда я поняла, что Малькольм никогда не писал ему о своей свадьбе. Это означало, что он и не подозревал о существовании двух внуков! — Почему ты ничего не сказал мне об этом? Алисия удивленно посмотрела на Гарланда. Она была так мила и непосредственна. Гарланд, зная своего сына очень хорошо, мог бы не заострять внимание на этом неловком моменте. Я даже почувствовала это. Позднее, наедине, он мог бы обсудить это с ним и выразить разочарование по поводу того, что ему ничего не сообщили. — Почему, Гарланд? — допытывалась Алисия. — Просто потому, что ничего не знал об этом, дорогая, — ответил он, по-прежнему глядя на Малькольма. Я увидела самодовольную улыбку в глазах мужа, которая обычно появлялась, когда он утирал кому-то нос. — И как давно вы женаты? — Уже больше трех лет, — ответил Малькольм. — У нас двое детей, — добавила я, не скрывая возмущения тем, что Малькольм не пускает гостей в дом и неторопливо докладывает им новости. — Оба — мальчики. — Оба — мальчики? Какой сюрприз! Представь себе, Алисия, ты уже — бабушка, хотя еще не стала мамой. Мальчики! Алисия нежно улыбнулась, когда Гарланд обнял ее и так сильно прижал ее к себе, что я испугалась, как бы он не повредил еще не родившемуся малышу. Она была такая хрупкая. — Ну что ж, отметим возвращение в родные пенаты, — торжественно заявил Гарланд и вошел в дом. Малькольм отошел в сторону, а я последовала в дом за гостями. — О, я вижу, что в доме произошли перемены, — отметил Гарланд. Он имел в виду те небольшие перестановки в холле, которые произвела я — обновила мебель, вывесила новые более яркие натюрморты и пейзажи, а также пасторали на сельскую тему и яркие, красочные ковры. — Все очень неплохо, — сделал он мне комплимент, немного подмигивая при этом. Я не могла не полюбить его. Он весь излучал счастье. В нем был заразительный оптимизм и жажда жизни. Алисия сияла. — Все выглядит именно так, как ты обещал мне, — ответила она, поцеловав Гарланда в щеку, и поцелуй был более нежный, чем те, что дарил мне Малькольм. Я невольно позавидовала. В нем бушевала страсть. — Ваши комнаты в правом крыле, рядом с комнатой Оливии, — объявил Малькольм голосом, более похожим на голос администратора гостиницы, чем сына, встречающего отца и его жену, вернувшихся домой после долгой разлуки, — та комната, которую ты просил. — Вот и хорошо. Сначала мы разместимся, а затем я повидаюсь с внуками. Ты не возражаешь, Алисия? — Я нисколько. Мне самой очень хочется увидеть их. — А теперь мы поужинаем. Мы оба умираем от голода. Вы ведь знаете, как отвратительно кормят в поездах. Вы много путешествовали, Оливия? — обратился ко мне Гарланд. — Или Малькольм держит вас здесь в заточении? — Честно говоря, я немного путешествовала, сразу после свадьбы мы приехали сюда на поезде. — Оливия из Коннектикута, — пояснил Малькольм. — Ее девичья фамилия Уинфильд. Ее отец был крупным судопромышленником, к сожалению, он недавно умер. — О, настоящий янки, не так ли? — оживился Гарланд. — Алисия из Ричмонда, штат Виргиния, поэтому давайте не устраивать войну между штатами, — добавил он со смехом. Малькольм ничего не ответил, но нахмурился, а Алисия улыбнулась. — Я надеюсь, мы подружимся, — сказала она, пожимая мне руку. Признаться, меня тронула ее теплота и общительность. Она была раскованна, как четырехлетний ребенок. И хотя я и убеждала себя, что в этом сказывался недостаток воспитания, ее открытость не могла не расположить меня к ней. Ей было немногим более девятнадцати, но она путешествовала по всей Европе и была наделена достаточным жизненным опытом. Казалось, что она быстро созрела, и все же ни свадебное путешествие, ни сознание того, что она стала состоятельной женщиной и женой выдающегося человека, не испортили ее. — А, миссис Уилсон и миссис Штэйнер, — обратился Гарланд к женщинам, стоявшим в стороне. Мэри Стюарт робко пряталась за ними. — Добро пожаловать домой, мистер Фоксворт, — тепло приветствовала его миссис Уилсон. — Добро пожаловать, — сказала миссис Штэйнер. Он наклонился и поцеловал руку обеим женщинам. Их, очевидно, смутило подобное приветствие. — Я стал европейцем, — пояснил он, — путешествуя по Европе. Вам вдвоем лучше поглядывать за мной. Обе женщины прыснули от смеха. Возможно, было что-то грубоватое в его поведении, но на слуг он произвел куда большее впечатление, чем Малькольм. Он посмотрел на Мэри Стюарт, которая поступила на работу уже после его отъезда. — А, привет. Она кивнула. Гарланд огляделся по сторонам. — А это что, все слуги? — Олсен, садовник, сейчас занят, — ответила я. — Вы можете продолжить работу, — приказала я слугам, и они быстро удалились. Гарланд наклонил голову к подбородку и, сощурившись, взглянул на Малькольма. — Мы сейчас ограничены в средствах? — спросил он. — Конечно, нет, — ответил Малькольм. — Мы просто разумно ведем хозяйство. То, что вы практикуете дома, переносится и на бизнес. — Ясно. Но думаю, что с появлением нас и в ближайшем будущем еще одного ребенка, нам придется увеличить прислугу, да, Алисия? — Как скажешь, дорогой! Я увидела, как скорчился Малькольм, словно от боли. — Вперед и вверх, — объявил Гарланд и повел жену наверх по раздвоенной лестнице, показывая ей что-то и объясняя, а она продолжала посмеиваться и громко восхищаться. Я и Малькольм остались внизу, глядя на них снизу вверх. Было заметно, что теплый ветер перемен ворвался в Фоксворт Холл, разбудив все, что спало здесь два века. От этого захватывало дух. — Ну, ты видишь, как он смешон, — промямлил Малькольм. — Теперь тебе, надеюсь, ясно, что я испытывал к нему и почему? — Почему ты ничего не написал ему о нашей свадьбе и о рождении детей? — упрекнула я. — Я не считал, что это необходимо. — Не считал? — Нет, не считал. Что касается Алисии… то вспомни, ты прибыла сюда раньше и ты старше. Ты будешь относиться к ней, как к ребенку и не представишь возможности кому-либо еще в этом доме отдавать распоряжения слугам, — закончил он. — А если к ее желаниям присоединится Гарланд? Он не ответил. Пробормотав что-то бессвязное себе под нос, он вернулся в гостиную, где и продолжал, вероятно, чтение газеты, начатое до обеда. Я поднялась к мальчикам, чтобы одеть их к первому в жизни совместному обеду с дедушкой и приемной бабушкой. Гарланд никак не мог понять, почему Малькольм не хотел разрешить мальчикам сидеть вместе со всеми за обеденным столом. Вначале Малькольм не хотел это обсуждать, но Гарланд упорно настаивал, и ему пришлось подчиниться. — Их поведение за столом неблагоприятно для аппетита. — Забавные Как и все дети. И ты был таким. Лицо Малькольма покраснело, а губы побелели так, что стали не различимы с его зубами. — Да, он был таким, — объяснил Гарланд Алисии. — Он мог довести любую женщину. Он всегда задавал бесконечные вопросы. Мать не могла его ни о чем попросить, не услышав в ответ его «почему?». Когда я возвращался домой, то заставал ее в полном смятении — она никак не могла с ним совладать. Я помню, как она бегала по всему дому, а Малькольм шел за ней по пятам. Она спасалась от него. Он измотал ее, —повторил Гарланд. — И приказал ей упаковать чемоданы, — передразнил Малькольм. — У нас было в два раза больше слуг, включая и няню, имевшую полный пансион. — И виной всему был он, — ответил Гарланд, не желая втягиваться в бесконечный спор. Алисия нежно улыбнулась, и Малькольм оттаял. Гарланд настаивал, чтобы ему и Алисии была сервирована левая половина стола. Малькольм хотел уступить ему место во главе стола, но Гарланд и слышать не хотел об этом. — Мы празднуем медовый месяц, — ответил он, — и, следовательно, не можем сидеть так далеко Друг от друга, как вы с Оливией. Не так ли, Алисия? — Нет, конечно. Где бы мы ни появлялись в Европе, Гарланд настаивал, чтобы мы сидели рядом. В этом вопросе он был сущим тираном. — Можно себе представить, — прибавил Малькольм, но уже куда более мягче. — Твой отец всегда забавлял меня, где бы и с кем бы мы не находились. Мы часто обедали с американскими туристами, а он то и дело смущал меня, — добавила она, обернувшись ко мне. Улыбка ее была дружеской, искренней. Я кивнула ей в ответ и улыбнулась. Малькольм разглядывал ее, словно новый вид, хотя мне показалось, она была сродни тем молодым женщинам, которые присутствовали на нашем свадебном приеме. — Скажи им всю правду, Алисия. Тебе ведь все это нравилось, — добавил Гарланд. — Конечно, милый. Ведь я была с тобой, — ответила Алисия. Они нежно поцеловались в губы прямо за обеденным столом так, будто нас и не существовало, словно они не замечали входящих и выходящих слуг. Когда я взглянула на Малькольма, ожидая увидеть осуждение на его лице, то, к удивлению своему, увидела зависть в его взоре. В глазах его было некое подобие улыбки, которая тотчас угасла, стоило ему посмотреть в мою сторону. — Нам придется рассказывать вам об этом день и ночь, — добавил Гарланд скорее для меня, чем для Малькольма. — Мы замучаем вас бесчисленными описаниями и подробностями, но таков уж ваш удел, если вы вышли замуж за сына Гарланда Фоксворта, — добавил он и рассмеялся. — Разумеется, вы можете не слушать, если не хотите, — вмешалась Алисия. — Но мы хотим послушать, — сказал ей Малькольм. — Если вы сами обо всем расскажете. То есть, если отец позволит вам обо всем рассказать, не прерывая поминутно вас. — Если надо, я могу замолчать, — добавил Гарланд. — Обещаю, — добавил он, поднимая правую руку. — Не верьте ему, — сказала Алисия. Малькольм улыбнулся. Вернее, почти засмеялся. Во время обеда я с удивлением заметила, как смягчалось выражение его лица, когда он беседовал с Алисией. В этой беседе я не принимала участия. Казалось, что они сидели за отдельным столом. Девушка была озвученным дневником путешествий, а Малькольм, который и сам много путешествовал, был явно увлечен ее рассказом. Гарланд жадно уплетал обед. — Ваши дети очаровательны, — сказала Алисия Малькольму. — Я вижу в них кровь Фоксвортов. — У Мала она проявляется сильнее, — ответил Малькольм. — Это только оттого, что Джоэл так юн. О, я не могу дождаться, когда родится наш ребенок! — воскликнула Алисия, хлопая в ладоши. Она откинулась на спинку стула. Меня поражало отсутствие в ней и намеков на этикет. Она говорила с полным ртом, вертелась, словно птица, а столовое вино глотала, словно воду. Малькольм проявлял в этот вечер поразительную терпимость, вероятно, потому что это был наш первый совместный обед. — И как долго длится ваша беременность? — Я полагаю, что немногим больше семи месяцев. — Времени терять нельзя, — добавил Гарланд. — По крайней мере, в моем возрасте, — сказал он и снова рассмеялся. — Ты никогда не теряешь времени даром, — сказала Алисия. Они смотрели друг на друга с такой нежностью, что даже я покраснела. Они вновь поцеловались. Выходило так, что каждую свою фразу, обращенную друг к другу, они завершали поцелуем. Малькольм, казалось, в разговоре с ней забывал о своем постоянном раздражении и не скрывал истинного удовольствия. Стоило Алисии обратиться к нему, как он приходил в восторг. Он покраснел, когда она прикоснулась к его запястью, но руки не отнял. Именно Гарланду пришла в голову мысль пить кофе на веранде. — На свежем воздухе, — торжественно объявил он, широко разводя руками. Он повесил салфетку на руку, словно официант, и встал, протягивая другую руку Алисии. — Мы чудесно провели время в Италии, — сказала Алисия. Когда Малькольм поднялся, Алисия охотно подала ему руку, а второй рукой держалась за Гарланда. Так втроем, весело посмеиваясь, они и направились к веранде. Когда я присоединилась к ним, они оживленно обсуждали рассказ Алисии о путешествии в гондоле по каналам Венеции. Стоя, она подражала Гарланду. — «Присядьте, господин, умолял гондольер», — продолжала она почти шепотом. — «Но ваш отец уже изрядно принял и решил, что сможет пройти по канату». «Нет проблем, — сказал он, — я буду мореплавателем». Остальные пассажиры были в ужасе. Гондольер продолжал упрашивать его, и затем гондола начала раскачиваться. — Она качалась из стороны в сторону на своих каблуках. — И, что вы думаете, произошло потом? Гарланд, — она давилась от смеха, и Гарланд засмеялся вместе с нею, — Гарланд вывалился за борт, — добавила она и рухнула на Малькольма, который тотчас подхватил ее и прижал к себе. Гарланд захохотал, а Малькольм покраснел, увидев, что я стою в дверях. — Кофе скоро подадут, — объявила я. Между тем Алисия продолжала свой рассказ, не обращая внимания на мое появление. — Все пытались выудить его из канала. Но он отказался от их помощи, заявляя, что он сам справится. Кругом был ужасный переполох, пока, наконец, его не затащили в гондолу. Она закончила свой рассказ, присев на колени к Гарланду и обхватив его двумя руками за шею. Они снова поцеловались. — Она так чудесно обо всем рассказывает, — сказал Гарланд. — Ну, — сказал он, обращаясь ко мне, — теперь ваш черед рассказывать нам о том, как прошла ваша свадьба, как мой сын завоевал ваше сердце, какие глупости он вам рассказывал… Но снова раздался оглушительный смех, за которым последовал очередной рассказ Алисии об их странствиях в Европе. К концу дня я решила опубликовать книгу «Сказки о Гарланде Фоксворте» в редакции Алисии Фоксворт. Никогда я не видела женщины, такой преданной своему мужу, как Алисия. Она обращала внимание на все мелочи в его поведении, она боготворила землю, на которую он ступал. Вечер закончился, когда гости признались, что ужасно устали от своих странствий. Алисия положила голову на плечо Гарланду, который обнял и прижал ее к себе. Затем оба, похожие скорее на двадцатилетних новобрачных, чем на мужчину пятидесяти восьми лет и девятнадцатилетнюю беременную женщину, направились в дом и поднялись наверх. Малькольм почти не разговаривал со мной после их ухода. Вместе с Алисией веранду покинули оживление и веселье. — Она хорошенькая, — сказала я. — Неужели? — Она словно маленькая птичка порхает вокруг твоего отца, разве ты не замечаешь? — Я устал, — заявил Малькольм. — От этой болтовни у меня разболелась голова. Он встал и направился в свой кабинет. Я тоже пошла в дом. Когда я поднялась по лестнице, то первым делом зашла в детскую. Мальчики уже крепко спали. Дедушка довольно долго их развлекал. Они сразу привязались к нему, особенно Мал. Я представила себе, что Гарланд наверняка станет куда более достойным отцом, нежели им был Малькольм. Гарланд, по меньшей мере, любил детей. Проходя мимо комнаты Гарланда и Алисии, я услышала, что они еще беседуют. Они болтали и смеялись, словно дети. Я приостановилась, испытывая неизъяснимое наслаждение от их нежной, радостной беседы. Таким должно было быть наше с Малькольмом семейное счастье. О таком счастье я мечтала. За дверью Гарланд держал Алисию в объятиях. Он прижал к себе красивую молодую жену, давая почувствовать, что она любима и желанна. Я представила, как он кладет ей руку на живот, чтобы почувствовать бьющуюся там жизнь. Малькольм никогда так не поступал по отношению ко мне. На последнем месяце беременности, когда живот мой опустился под тяжестью плода, он всячески старался избегать меня. Почему черты лица и линии тела Алисии не огрубели и не расширились, как у меня? Если бы вы взглянули на нее сверху вниз, то даже и не заметили бы, что она беременна. Казалось, что такие стройные, грациозные девушки никогда не теряют своего женского очарования. Я пошла вперед. Черная зависть вселяла в меня печаль, а не злость. Моя спальня находилась за их спальней, а туалетный столик находился у стены, которая была тоньше других стен. Если встать рядом с нею и приложить ухо к стене, то можно было четко расслышать их разговор, словно я находилась с ними в одной комнате. — Она именно такая, какой я и представлял себе жену Малькольма. — Она такая высокая, — добавила Алисия, — мне жаль, что она такая большая. — А мне очень жаль, что она вышла замуж за Малькольма, — добавил Гарланд. — О, Гарланд. — Он никогда не разбирался в женщинах. Видишь ли, у него никогда не было подруг. — Бедняжка. — Бедняжка? Ну, уж нет. Он не таков, как, впрочем, и ты, моя дорогая, — добавил он, и воцарилось молчание, которое, по-видимому, заполнил поцелуй. — Я стала богатой в тот день, когда ты вошел в наш дом. Они снова замолчали. Я забралась в свою постель, одна, в глубине души сомневаясь, как я смогу соперничать со столь прекрасным и невинным созданием. Всякое произнесенное ею слово лишь подчеркивало мою немоту; любой ее смех лишь усиливал мою печаль; всякий раз, когда Малькольм бросал на нее свой взгляд, я вспоминала те мгновения, когда он отворачивался от меня. Ее миниатюрность увеличивал мой и без того огромный рост. Я ненавидела ее или, по крайней мере, хотела ненавидеть. Но несмотря ни на что, мне трудно было ожесточиться против Алисии, потому что она имела все то, чего мне так не хватало. На следующее утро Алисия вновь предстала бодрой и искрометно веселой. Ее можно было сравнить с прекрасной желтой гардемариной, которая встречает восход солнца. Никогда наш завтрак не был таким веселым. Гарланд объявил, что они спали, словно дети. — Это еще раз доказывает, как важно человеку вовремя вернуться домой, — сказал Гарланд и прибавил: — К себе домой, — вновь взглянув на Алисию. Ее роскошные каштановые волосы были заколоты, почти как у меня, но они были блестящие и приоткрывали маленькие ушки и нежную белую шею. Можно было смело сказать, что Малькольм был ею очарован. Я полагала, что он, как и я, ожидал увидеть их подавленными в этот ранний утренний час, не успевшими отдохнуть после длительного путешествия. Напротив, они, казалось, заново родились. Гарланд, должно быть, был прав, заявляя о том, как важно возвращение домой. Он настаивал на том, чтобы вместе с Малькольмом отправиться на службу, и сразу окунуться в дела. — Я знаю, что мне многое предстоит наверстывать. Малькольм никогда не терял времени даром, — добавил он, обращаясь к Алисии. — Мой сын мог бы отличиться во многих областях, но одно несомненно — то, что он финансовый гений. — Он не переставал повторять это, Малькольм, — сказала Алисия. — Когда я спрашивала Гарланда, как он может забросить свои дела на столь продолжительное время, то ответ обычно звучал так: «Я полностью полагаюсь на способности сына». Я ожидала обычного язвительного ответа мужа, но он словно онемел. На удивление скромно он пожал плечами. — Нам уже пора, — объявил он отцу. Прощание Гарланда с Алисией было долгим и страстным. Она уже стала раздражать меня. Она, впрочем, этого не замечала. Но стоило ей взглянуть на мое лицо и увидеть удивление, как тотчас она принялась объяснять, что они расстаются впервые с тех пор, как вместе отправились в свадебное путешествие в Европу. Прощание Малькольма со мной было быстрым и небрежным, как обычно — легкий поцелуй в щеку и распоряжения о том, что обед следует подавать в обычное время. — Вы должны поделиться со мной своим опытом ведения такого большого хозяйства, — заявила Алисия и тут же добавила: — Нет, не подумайте, что я собираюсь забрать у вас бразды правления. Просто — все очень грандиозно. Я растерянно уставилась на нее. Возможно, она говорила вполне искренне, но я не могла не прислушаться к опасениям, высказанным Малькольмом. Кому известно, как сложится обстановка через неделю или через месяц. — Я все очень хорошо спланировала. Слуги четко представляют свои обязанности, а мой день полностью расписан. — Я в этом не сомневаюсь. Я не собираюсь ничего менять, вы просто расскажете мне обо всем подробно. — Разумеется, — ответила я с напускной твердостью, но она, казалось, не услышала или не хотела слышать угрозы в моем голосе. — Я не хочу никому наступать на пятки, — добавила Алисия. — Я лишь хочу сделать моего мужа счастливым. Гарланд — такой чудный. Он столько сделал для меня и моей семьи. Я никогда не смогу отплатить ему за все. — И что же он сделал для вас? — невинно поинтересовалась я. — Гарланд был одним из старых и самых близких приятелей моего отца еще со школьных дней. Мой отец упал с лошади и сильно ушибся еще в юные годы, и это помешало ему получить ту работу, которая помогла бы содержать семью. Но пришел Гарланд и устроил его на сидячую работу в свою бухгалтерию. А затем Гарланд начал направлять к нему клиентов. Без его поддержки наша семья вряд ли бы выжила. У меня были свои представления об альтруизме — я считала, что благотворительность не оказывается без ожидания некоторых дивидендов в будущем. Неужели с самого начала Гарланд Фоксворт положил глаз на эту чудесную девушку? — Сколько лет было вам, когда Гарланд стал приходить в ваш дом? — Я помню, что мне было лет пять-шесть. Когда мне исполнилось двенадцать, он купил мне этот чудесный золотой браслет. Видите, я все еще ношу его, — и она протянула мне свою руку. — В двенадцать?. — Да. Когда мне исполнилось четырнадцать, мы вместе гуляли по парку. Заболтавшись, я брала его за руку, и он слушал меня с очаровательной улыбкой на лице. Мне с ним было так хорошо. Его прихода я ждала, как самого главного события в жизни. Он поцеловал меня, когда мне исполнилось четырнадцать, — прошептала Алисия. — Неужели? Только четырнадцать? — Да, и это было не легкое чмоканье в щеку, — продолжала она, ее глаза блестели. Лицо мое превратилось в зеркало. Она, наверное, заметила мое крайнее изумление и добавила: — Мы уже тогда это понимали. — Нет, мне все же непонятно, как мужчина его возраста и такая юная девушка… как вы могли это осознавать? — Это была любовь, — ответила Алисия, нимало не смутившись. — Чистая, не запятнанная любовь. Он стал приходить к нам все чаще и чаще. Мы отправлялись на прогулки в экипаже через парк, останавливаясь на несколько часов, чтобы полюбоваться птицами. Мы беседовали долго… я даже не могу сказать вам о чем, наш разговор лился, как одна непрерывная мелодия. Звуки непрерывно текли, но запоминали именно их, а не смысл сказанного, — сказала она и улыбнулась. Я попыталась представить себе такое счастье, но так и не смогла. — Я полюбила веселое катание в санях, запряженных тройкой лошадей в те дни, когда в Виргинии выпадали тонны снега. Мы с Гарландом укутывались в толстые одеяла, сжимая под ними руки в кулачках, и выезжали на ветер с лицами, раскрасневшимися от мороза, но с сердцами, горячими от любви. Вы не можете себе представить, как это было здорово. — Нет, — ответила я печально, — не могу. — Летом устраивались чудесные концерты в парке. Я собирала нам с Гарландом небольшой завтрак, и мы отправлялись слушать музыку. Затем мы катались на лодке, и я пела ему. Он любит слушать мое пение, хотя у меня совсем нет голоса. — А вы никогда не задумывались о его возрасте? — Нет, я считала, что это чудесно, когда мужчина старше и мудрее меня. Он был так счастлив и воодушевлен, что я никогда не задумывалась о его возрасте. — Однако, откуда вы нашли в себе мужество выйти замуж за человека, который гораздо старше вас? Я не хочу показаться грубой, но он, скорее всего, умрет, когда вы еще не достигнете зрелого возраста. Неужели ваши родители не возражали? — Мой отец умер за месяц до того, как Гарланд сделал мне предложение. Вначале моя мать была сильно потрясена этим известием и была категорически против. Она приводила те же доводы, что и вы, но меня было невозможно разубедить, и к тому же она обожала Гарланда. Вскоре ей стало понятно, что я люблю его, а разница в годах никакой роли не играет. — Честно говоря, моя дорогая, я была крайне удивлена тем, что вы решили иметь детей, учитывая возраст Гарланда. — О, Гарланд ни на что другое и не согласился бы. Он сказал: «Алисия, когда я вместе с тобой, мне только тридцать». И ведь он и правда выглядит на тридцать, не так ли? Ведь так? — требовательно переспросила она, увидев, что я заколебалась. — Да, он выглядит гораздо моложе своих лет, но… — Никаких но, для нас любовь — это все, так мы считаем, — сказала она. Очевидно, ее загипнотизировало ее собственное увлечение. Жестокие и холодные факты реальности не в силах были разрушить этот розоватый миф. Она жила в мире моего застекленного кукольного замка. Конечно, мне было жаль ее, предвидя победу жестокой реальности; но я прежде всего завидовала ее счастью. — Разрешите мне пойти с вами? Мне очень хочется увидеть вас вместе с детьми. Они прелестны. И я уверена, что смогу кое-чему научиться у вас, — добавила она. — Вряд ли меня можно считать специалистом по воспитанию детей, — заметила я, но поняв, как она будет разочарована, если получит отказ, разрешила ей сопровождать меня. Дети сразу полюбили ее, особенно Джоэл. Ее появление заставило его улыбнуться, особенно ему нравилось, когда она брала его на руки. Вероятно, ей удавалось опуститься до их уровня куда лучше, чем мне. Очень скоро она уже вовсю играла в кубики с Малом, а Джоэл спокойно наблюдал за ними. — Вы можете заняться своими делами, — заметила она. — Я не против того, чтобы побыть с ними. — Вам следует быть более осторожной на этой стадии беременности, — сказала я ей и подумала, что Малькольм наверняка обрадуется, узнав, что у нее произошел выкидыш. Эта мысль застряла у меня в голове, цепляясь к моим мыслям, словно репейник к платью. Я никак не могла от нее отделаться, а чем яснее я представляла себе ее выкидыш, тем более счастливой я себя ощущала. Я не могла не опасаться ее будущего ребенка, но по другим причинам, нежели Малькольм. У меня не было его жадности к деньгам, поскольку было ясно, что у нас всегда будет больше того, в чем мы будем нуждаться. Я опасалась, что ее дети будут гораздо красивее моих. В конце концов, их отцом был Гарланд, который, в свою очередь, был не менее, а может быть, более красив, чем Малькольм, а она была такой прекрасной, какой я никогда не мечтала стать. Я представила себе, как она спускается по винтовой лестнице, оступается и кубарем скатывается вниз по ступенькам, что в результате приводит к немедленному выкидышу. Она была слишком доверчива, чтобы увидеть все эти картины в моем взгляде, когда я смотрела на нее. С утра до вечера, где бы мы ни встретились с ней, она старалась задать мне вопросы — о Фоксворт Холле, о детях, о слугах и о Малькольме. — Каков он на самом деле? — допытывалась она. — Гарланд ведь мог приукрасить его. — Вам лучше попытаться узнать самой, — ответила я. — Никогда не спрашивайте у жены, каков ее муж, вы все равно не получите честного ответа. — О, как вы правы, — ответила она. Казалось, мне так и не удастся ничем расстроить ее. — Вы мудры, Оливия. Я так счастлива, что обрела вас здесь. Я уставилась на нее. Она действительно так считала, эта глупая девчонка. Неужели она ничего не подозревала? Или ей нравилось, что с ней обращались, как с ребенком? Я ожидала, что с течением времени чувства Гарланда и Алисии остынут, что некоторое уныние Фоксворт Холла передастся и ей, а позднее, когда наступит девятый месяц беременности, она станет неповоротливой, мрачной, раздражительной. Но этого не произошло. Наши обеды проходили так же весело, как и в день приезда Гарланда и Алисии. Всякий вечер Алисия настаивала, чтобы Гарланд подробно описал ей свой рабочий день в офисе. — Не надо считать, что мне это скучно, это твоя работа, а все, что касается тебя, затрагивает и меня. Какая шустрая, решила я. Она никогда не поймет всех нюансов бизнеса. — Например, сегодня я изучал перспективность инвестиций Малькольма в два отеля в Чикаго. Он собирается поставлять продукты бизнесменам, сделав ставки более привлекательными для них. — Как это называется, Малькольм? —Что? — Особые ставки? Коммерческие ставки, — сухо ответил он. — Господи, ну, конечно. Как глупо, что я задаю этот вопрос. Это такая прекрасная идея. Прекрасная? — подумала я. Я ждала, что Малькольм взорвется, но его терпимость росла день ото дня. Несколько раз я намеревалась рассказать ему о своих видениях, связанных с выкидышем Алисии. Я хотела увидеть, как его обрадует такая перспектива, но чем ближе был этот момент, тем острее я чувствовала, что Алисия слишком активна и необузданна для женщины на девятом месяце беременности. — Она бегает вверх и вниз по лестницам, словно у нее под платьем находится воздушный шар. Однажды она поднимала большой горшок с цветами. То и дело я вижу ее в парке с нашим садовником Олсеном, а вчера она перекапывала клумбы вместе с ним. Я хотела предостеречь ее, но она не стала и слушать. Она настаивала на том, чтобы отнести Джоэля в детскую, а стоило мне возразить, как она тут же подхватила его и понесла наверх, несмотря на то, что он тяжелый и неуклюжий. — Это не твое дело, — ответил муж, когда я рассказала ему о своих опасениях, а сам быстро вышел из комнаты, прежде чем я смогла что-либо ответить. Вероятно, он не мог, или не хотел даже допустить этого, он был так очарован ее невинными прелестями, что упускал из вида собственные интересы. Однажды, на последних неделях девятого месяца беременности Алисия стала расспрашивать меня о чердаке. — О, это довольно интересное место, — сказала я, принимаясь описывать его, а затем сделала паузу. — Но, в самом деле, тебе лучше самой все увидеть, — прибавила я. Тотчас я представила себе, как она поднимается по шатким узким ступенькам лестницы, затем пробирается по огромному чердаку, то и дело натыкаясь на разбросанные вещи, о которые можно зацепиться. — Мне так хотелось пройти через эти двойные двери и подняться вверх по лестнице. — О, есть и еще один путь наверх. Секретный путь. — Неужели? — Она была заинтригована. — Где? — Он начинается у дверей чулана, примыкающего к комнате в конце северного крыла. — О, боже мой, вход в чулан. Вы не хотите пойти со мной? — Нет, я уже была там, — ответила я. — Я покажу вам дорогу, а там вы сможете позабавиться среди старинных вещей. — О, я умираю от нетерпения. Пойдемте быстрее, — попросила Алисия, и я повела ее через северное крыло в самую дальнюю комнату. Она привела ее в восторг. — Это похоже на убежище. Да. — Этот дом такой увлекательный, такой таинственный. Я должна расспросить Гарланда об этой комнате. — Будь любезна, — попросила я. — А затем ты передашь мне его рассказ. Я показала ей дверь в чулан. — Будь осторожна, — попросила я, когда она оглянулась на меня. — Над первой ступенькой есть шнур. Дерни за него, и на лестнице загорится свет. Она дернула за шнур, но лампочка не загорелась. Я еще раньше ее вывернула. — Должно быть, перегорела, — сказала я. — Забудь об этом. — Ничего, пустяки. Мне все отлично видно. — И помни, что я просила тебя не подниматься наверх. — Не будь, пожалуйста, старой ворчуньей, Оливия. Это пустяки. — Ну, иди. Я буду читать внизу, в передней гостиной. Она стала подниматься, а я закрыла за ней дверь. Я услышала прерывистое дыхание и смех. Сердце бешено колотилось у меня в груди. Мрак, темнота, эти скрипучие ступеньки и половицы — все это было так опасно для женщины, которая собиралась рожать. Какая доверчивая дурочка, подумала я и отвернулась. Что бы с ней ни случилось, я буду далеко и не смогу ей помочь. Я ее предупреждала, и меня не за что винить. Я выбежала из комнаты и побежала через все северное крыло. Я не торопясь уселась в гостиной и начала читать, как пообещала Алисии. Мне было трудно сосредоточиться. Всякий раз, когда я поднимала глаза к потолку, то представляла себе, как она спотыкается и падает, может быть, ударившись головой об один из этих сундуков или шкафов. Позднее, когда я расскажу об этом Малькольму, как это все случилось, он будет благодарить меня. Может быть, немногословно, но, наверняка, благодарность прозвучит. А, может быть, она уже не будет порхать по дому, вызывая улыбки на всех лицах? Может быть, выкидыш отразится на ее красоте, и темнота навсегда окутает ее очи? Отчаяние смоет все ослепительное очарование с ее лица. Голос ее станет более низким и грубым, утратив свою мелодичность. Малькольм уже не будет больше очарован ее болтовней и обольстительными чарами. Когда мы вновь соберемся за обеденным столом, и она вновь заговорит, в тот момент мы все утратим слух. Я и не заметила, сколько прошло времени, но когда Гарланд и Малькольм прибыли домой, она еще не спустилась. Конечно, первым делом Гарланд спросил о ней. — О, дорогой, — ответила я, — я сидела здесь, полностью погрузившись в чтение. Она отправилась на чердак довольно давно. — На чердак? Зачем? — Чтобы осмотреть его. Ей стало скучно. — На чердак? — переспросил Гарланд. Его лицо вдруг потемнело. — Ей не следовало подниматься туда. — Я ей так и сказала, но она настаивала на своем. Она обозвала меня старой ворчуньей за то, что я отговаривала ее от этого и все равно отправилась наверх. Он выбежал из комнаты и поднялся по винтовой лестнице. Малькольм стоял в дверях, наблюдая за ним, а затем повернулся ко мне. Никогда прежде я не встречала такого холодного взгляда. Это был странный взгляд, смесь страха и гнева, подумала я. Казалось, он открыл во мне что-то новое, чего не смог заметить раньше. — Вероятно, тебе следовало бы пойти вместе с ним и посмотреть, не произошло ли что-нибудь, — заметила я. И вдруг на лице его появилась кривая улыбка, он развернулся и вышел. Вскоре после этого я услышала голос Гарланда, и поторопилась в зал. — Все в порядке? — спросила я. Он торопился в южное крыло дворца. — Что? О, да. Можешь себе представить? Я нашел ее, стоящей перед зеркалом и примеряющей, что бы ты думала, одно из старых платьев Коррин. Надо признаться… Вдруг позади меня выросла фигура Малькольма, как будто он ждал своего часа за кулисами. Видно было, что он кипит от ярости, и все же… все же… Я увидела этот рассеянный взгляд в его глазах, взгляд, который, если бы я не знала этого лучше, можно было бы назвать любовью. Две недели спустя, почти день в день, Алисия родила ребенка. Доктор Брэкстен прибыл, чтобы принять малыша. Малькольм и я ожидали в зале. Гарланд вышел на балкон и закричал нам сверху вниз: — У нас родился мальчик! Мальчик! А Алисия просто умница! Она просто готова танцевать от радости. — Чудесно, — сказала я. Он сложил руки вместе и поднял их к небу, прежде чем вернулся в свои апартаменты. Малькольм ничего не сказал, но, обернувшись к нему, я увидела выражение ярости на его лице. — Я молился, если ребенку суждено родиться, чтобы это была девочка. — Какая теперь разница? Пошли, посмотрим малыша. Он остановился в нерешительности, и я отправилась без него. Новорожденный малыш, как только я увидела его в колыбельке, заботливо уложенного туда материнскими руками, почти ошеломил меня. У него были белые волосы и голубые глаза моего сына, но этот ребенок излучал спокойный и прекрасный мир, какого я никогда не видела у малышей. Он смотрел на всех ясными, понимающими глазами, а я знала, что это несвойственно малышам. Не правда ли, он прекрасен? — прошептала Алисия, придвигая его заботливо поближе к себе. — Я собираюсь назвать его Кристофером Гарландом в честь моего отца Гарланд стоял рядом, гордый, словно молодой папа. В это мгновение он выглядел на двадцать лет моложе. Не правда ли, их пара была чудесной? Может быть, они смогли повернуть время вспять? Или нашли родник молодости, или, может быть, именно это происходит с истинными влюбленными? Никогда я так не завидовала и не ревновала к кому-либо так сильно, как к Алисии в гот момент У нее было все — красота, нежный и любящий муж, а отныне и прекрасный ребенок. Поздравляю, отец, — сказал Малькольм, появившись в дверях. Спасибо, Малькольм. Подойди поближе и посмотри на своего сводного брата. Малькольм стоял позади меня и сверху вниз любовался Алисией и младенцем. Симпатичный Истинный Фоксворт, — сказал Малькольм Держу пари, — сказал Гарланд. — Сегодня мы выкурим сигары, не так ли, сын? Да, — сказал Малькольм. — Этого добился ты, отец. О, я, право, не знаю, как бы он смог этого добиться в одиночку, — улыбнулась Алисия. При этом даже я улыбнулась. Лицо Малькольма покраснело. — Ну, я имел в виду… я, конечно, поздравляю, Алисия, — сказал он и наклонился, чтобы поцеловать Алисию в щеку. По тому, как он закрыл глаза, я поняла, что он хотел, чтобы этот поцелуй длился вечно. Какой же он лицемер, подумала я. Зная, как он ненавидит малютку, трудно было вынести то, что он выговаривает нужные слова и совершает правильные поступки. Он быстро встал и попятился назад. — Я думаю, вам пора отдохнуть, — сказал Малькольм. Мы с ним вышли из комнаты. Гарланд нанял нянечку для ухода за Алисией в первые две недели, чего не догадался сделать для меня Малькольм. Мы застали доктора Брэкстена в вестибюле, когда он уже собирался уходить. — Ну вот, Малькольм, — сказал он, — вы можете гордиться своим отцом, так? — Да, — ответил Малькольм сухо. — Кажется, я был неправ, — добавил доктор Брэкстен. — Прошу прощения? — Судьба в конце концов уготовила появление на свет еще одного Фоксворта в Фоксворт Холле, да? — спросил он. Мгновение Малькольм ничего не отвечал. Его губы побелели, и он посмотрел на меня. — Да, доктор, вы были неправы. Он спустился вслед за доктором по лестнице. Их шаги громким эхом отдавались в доме — эхом, предупреждающим о надвигающемся шторме. ДНИ СТРАСТИ

После рождения Кристофера Гарланд стал больше внимания уделять семье и меньше бывать на работе. Малькольм заявил что он наконец-то избавился от назойливого вмешательства отца во все дела. Он совершенно не разбирается в нюансах высокой финансовой политики, и мне приходилось слишком долго объяснять ему самые элементарные вещи Он расспрашивал обо всем и раздражал моих сотрудников Может быть, к лучшему что он похож на пенсионера Я хотел бы, чтобы он официально заявил о своей отставке, — добавил он. Гарланд старался ничем не огорчать меня, но меня расстраивало уже то, что он постоянно находился рядом, ибо мне было тяжело видеть его нежные чувства к Алисии. Он парил вокруг нее, словно голубь, наблюдая за тем, как она кормит малыша, а затем он брал их на прогулку или вывозил в экипаже Иногда они просили меня поехать вместе с ними, но я всегда отказывалась. Несколько раз мне удавалось увидеть себя и Алисию в зеркале но всякий раз я с огорчением ощущала себя скорее ее матерью, чем женой ее пасынка. Мне было смешно даже думать о том, что она — моя мачеха. Я также понимала, что с моей стороны нелепо было отправляться куда-либо с Гарландом и с нею, если с нами не будет Малькольма. Но вскоре стали происходить и более тревожные события. Не прошло и двух месяцев со дня рождения Кристофера, как Гарланд и Алисия стали уединяться уже посреди бела дня. Они возвращались с прогулок всегда возбужденные, тесно прижавшись друг к другу, обнимаясь и нежно целуясь. Они проходили мимо меня, словно меня не было и в помине. Гарланд обнимал Алисию за плечи, а она держалась за его талию, и так они вместе взбегали по винтовой лестнице и исчезали в своих апартаментах. Горничные и Лукас лукаво переглядывались, когда видели, как молодые влюбленные флиртовали друг с другом. Несколько раз мне удавалось услышать их пересуды о Гарланде и его молодой жене. Раз, когда я направлялась на кухню и уже остановилась перед распахнутой дверью, до меня донесся разговор миссис Штэйнер и миссис Уилсон. — Как чудесно, — сказала миссис Штэйнер, — что они все время вместе. Мне ни разу не удалось днем произвести уборку в их спальне. — Это так похоже на первый брак мистера Фоксворта, — добавила миссис Уилсон. — И так непохоже на отношения между Малькольмом Фоксвортом и Оливией, — сказала миссис Штэйнер. — Я не припомню, чтобы они так открыто демонстрировали свои нежные чувства друг к другу. — Нежные чувства друг к другу? — переспросила миссис Уилсон. — Оливия так холодна. Ее серые глаза похожи на осколки гранита. Я так счастлива, что у мальчиков глаза отца. — Да, когда Алисия находится в комнате, она излучает тепло, радость, свет, даже если рядом находится Оливия. Лучезарная улыбка молодой хозяйки такая яркая, что может осветить и такое мрачное лицо, — сказала миссис Уилсон. — Я хотела бы, чтобы она была настоящей хозяйкой в доме, какой ей и следует быть по праву. Она слишком деликатна, чтобы злоупотреблять своей властью. — Это, вероятно, был бы день и ночь. У одной всегда улыбка на лице, а у другой — вечное недовольство тем, как я работаю. Вчера она попросила Мэри перетереть пол после меня в гостиной. — Когда женщина несчастна в любви, она вымещает свою злобу на всех вокруг, — добавила миссис Уилсон. — Вот почему я хочу, чтобы Алисия стала полной хозяйкой Фоксворт Холла. Я отошла от двери, сердце мое билось так сильно, и гнев мой был так велик, что я боялась выдать себя и наговорить лишнего. Может быть, Алисия потворствовала случаю, чтобы перетянуть их на свою сторону. Она никогда их не критиковала. Она выставляла меня чудовищем. А их бесстыдное влечение друг к другу? Неужели им можно было так восхищаться? Где была порядочность? Стыд? Самоуважение? Как могли они быть столь пылкими и любящими одновременно? Была ли их страсть друг к другу действительно глубокой или показной? Однажды, проявив любопытство к их сильному влечению, я направилась за ними по винтовой лестнице и прошла в свою комнату. Там я отодвинула туалетный столик и, стоя у стены, приложила ухо к небольшой щели. То, что я услышала, повергло меня в трепет. Их поцелуи слились в один, но звуки стонов Гарлан-да и крики Алисии, охваченных безумной страстью, были, казалось, душераздирающими. Я поняла, что Алисия испытывает кульминацию их соития, а, точнее, несколько кульминаций, ибо всякий раз она громко вскрикивала, а Гарланд приговаривал: «О, моя любовь, моя любовь. Не правда ли, здорово, я ведь совсем не старик». Затем они успокаивались ненадолго, но вскоре вновь раздавались ее призывы начать все сначала, и страсть их друг к другу возобновлялась с новой силой. Лежа в постели, я пыталась представить себе, как было бы все у нас с Малькольмом, если бы он был столь же нежен к своей жене, как его отец. Никогда прежде мне не хотелось выкрикивать те слова, что произносила Алисия, и Малькольм не обращался ко мне так, как Гарланд к своей возлюбленной, держа ее в объятиях. Их любовные игры были тем ритуалом, которого я ожидала ночью и днем. Прислушиваясь к их словам, воображая то, чем они занимаются в постели, я испытывала больше волнений, чем при чтении романов. Однажды, прислушавшись к их беседе в столовой, я поняла, что они направляются на озера с единственной целью — заниматься там любовью. Мое лицо так раскраснелось, что мне пришлось ополоснуться холодной водой. Из окна я увидела, что они пошли по тропинке, которая вела к озеру. Гарланд вез маленького Кристофера в колыбельке. Когда они скрылись за поворотом, я направилась за ними. Вначале мне было немного стыдно, но любопытство взяло верх. Одно дело — прислушиваться к разговору через стенку, но совсем другое — видеть, как они занимаются этим на практике. Искушение было слишком велико, чтобы не пойти вслед за ними. Они ушли так далеко вперед, что не почувствовали моей слежки. Недалеко от пристани, где мы хранили лодку, был небольшой просвет в зарослях кустарника. Когда я подошла к ним поближе, они уже расстелили одеяло и лежали на нем. Малыш спал. К Алисии быстро вернулась ее прежняя стройность, почти сразу после рождения ребенка. Глядя на нее, невозможно было поверить, что перед вами мать новорожденного малыша. Она стала еще моложе и радостнее. Грудь ее была по-прежнему высокой, а талия — осиной. Волосы Алисии нежно струились по плечам. Она сидела в блузке и юбке, не шелохнувшись, обняв колени, и глядела на озеро. Гарланд сидел рядом с нею, откинувшись назад и упираясь локтями в землю. Казалось, они готовы были сидеть так довольно долго, и мне стало стыдно и неловко за свой шпионаж. Я то и дело оглядывалась назад, чтобы убедиться, что Ольсен или еще кто-то из слуг не видит того, чем я занимаюсь. Внезапно Гарланд повернулся к Алисии и поцеловал ее в шею. Она откинула голову назад и закрыла глаза, словно этот поцелуй был ключом, открывавшим дверь, за которой спала ее страсть. Я сдавила пальцами шею и завороженно следила за тем, как он касается губами выреза ее блузки, одновременно развязывая шнурки, которые задерживали ее. Он осторожно снял с Алисии все одежды, которые, казалось, растаяли в воздухе. Совсем обнаженные, они бросились в объятия друг другу, шепча какие-то нежные слова, которые невозможно было разобрать. Они звучали как хвалебные псалмы, с четким и непрерывным ритмом. Я наблюдала за тем, как они переходят от бурных проявлений страсти к трепетным ласкам. Когда я достаточно насмотрелась и хотела уже повернуть к дому, то почувствовала вдруг, что ноги мои словно налились свинцом, а сама я задыхаюсь и слабею. Я побоялась сделать хоть один шаг. Затем раздался плач ребенка и громкий смех родителей, а я, сделав глубокий вдох, наконец, смогла овладеть собой и не спеша вернулась в Фоксворт Холл. Я тут же поднялась к себе в спальню и пролежала там неподвижно больше часа, уставившись в потолок, живо представляя себе те любовные сцены, которые я только что наблюдала. Как же я была обманута! Как много из того, что должно по праву принадлежать каждой женщине, не досталось на мою долю. Мне казалось, что судьба нарочно заманивает меня в дупло, обрекая на горькое и безрадостное существование, которое я отказывалась принимать. Может быть, однажды мой'портрет будет висеть на стенах Фоксворт Холла. Изображенные в масле, мои серые глаза и бледные губы, плотно сжатые, словно сшитые суровой ниткой, будут сурово глядеть на моих потомков. Правнуки посмотрят на меня и придут к выводу, что перед ними несчастная женщина, которую постоянно преследовали другие мрачные лица прежних обитателей Фоксворт Холла, женщина, измученная своим существованием. И они будут правы. Пока.я была в своей комнате, Гарланд и Алисия уже вернулись с прогулки. Они смеялись звонко и весело беседовали друг с другом. Они выглядели так молодо, что я чувствовала себя не падчерицей, а мачехой Гар-ланд, а Малькольм, казалось, был его отцом. Вечером, после ужина Гарланд и Малькольм уединились в комнате, увенчанной охотничьими трофеями, и долго беседовали. Мы с Алисией сидели в гостиной, присматривая за детьми. Мал показывал Джоэлю и Кристоферу свои игрушки, подробно объясняя их назначение, словно малыши могли его понять. Между ними, наверняка, возникали родственные чувства, потому что мальчики сидели очарованные, спокойные и внимательные. Мы с Алисией вышивали. Она оказалась куда более искусной рукодельницей, чем я ожидала. Вероятно, она многому научилась у своей матери еще до своего замужества. Улыбаясь, Алисия смотрела то на детей, то на меня. — Как чудесно, что наши дети будут расти вместе, — сказала она. — Они женятся на прекрасных, ослепительных женщинах и будут жить со своими семьями здесь в Фоксворт Холле. — Может быть, их жены не уживутся друг с другом, — ответила я. Порой мне трудно было вынести ее детские фантазии. Из того, что вся жизнь для нее была усыпана розами, вовсе не следовало, что такой она будет для всех. — О, нет, я уверена, что они уживутся. Конечно, в семье всякое бывает, но все они будут Фоксвортами, и их дети продолжат семейные традиции. — Мы не королевская семья. Ни вы, ни я не являемся королевами. Она бросила на меня короткий взгляд, а затем улыбнулась, словно ей приходилось убеждать меня. Я не могла не возмутиться ее наглостью, собираясь высказать ей все, что я думаю по поводу этой улыбки, как вдруг из кабинета после окончания беседы тет-а-тет вышли Гарланд и Малькольм и направились к нам. По выражению лица Малькольма можно было судить, что беседа была нелегкой, и я почувствовала, что он хочет мне что-то сообщить; поэтому я быстро собрала Мала и Джоэля, сказав, что им пора спать, и поднялась наверх. Малькольм направился за мной в детскую, что он делал крайне редко, и внимательно следил за тем, как я укладываю детей в кровать. — Ну, и в чем дело? — наконец, прервала молчание я. — Мы обсуждали его завещание. Естественно, что он сейчас переписывает его. — Разумеется, как ты и ожидал. — Я получу дом и контроль над бизнесом; однако, Алисия и Кристофер могут жить здесь, сколько пожелают. Алисия получит три миллиона в облигациях и акциях, а Кристофер получит два миллиона, которые будут находиться в распоряжении опекуна. Я буду их душеприказчиком, используя эти средства по своему усмотрению. Он склонен больше доверять, чем я мог полагать. — Ты должен только радоваться этому. — Мой отец признает мои финансовые способности, что и тебе следовало бы учесть. Я уставилась на него. — Я неплохо управляюсь со своими инвестициями. — Ты получаешь только малую толику того, что могла бы иметь. — И тем не менее, именно я распоряжаюсь этим. — Глупое упрямство. Это семейная черта Уинфиль-дов? — Я думала, что это семейная черта Фоксвортов. Ты постоянно твердишь мне, как глуп твой отец, а кому же, как не тебе суждено наследовать его суждения и взгляды на мир и развивать их? Лицо Малькольма покраснело, но он не развернулся и не вышел из комнаты, как я ожидала. — Я хотел бы, чтобы ты выяснила кое-какие детали и сообщила бы мне о том, не собирается ли отец изменить завещание. Алисия, конечно, будет делиться с тобой своими секретами. Я уверен, что она расскажет тебе об этом. Мне кажется, что данная договоренность не приведет ее в восторг, и она использует свое очарование, чтобы добиться от отца большего. — Ты хочешь, чтобы я шпионила за твоим отцом и его женой? — А разве ты сама этого не хочешь? — грубо переспросил он. Мое лицо побелело. Он улыбнулся холодной, кривой улыбкой, которая словно льдом сковала мое сердце. Он не собирался ждать моего ответа. — В твоих интересах исполнять то, что я приказываю, это и в интересах твоих сыновей, — сказал он и вышел из комнаты, даже не взглянув на мальчиков. С момента рождения Малькольм ни разу не поцеловал сыновей, не пожелал им спокойной ночи. Я наклонилась к ним. Оба уже спали. Как хорошо, что они были слишком молоды и не понимали слов отца. Но что ожидало их впереди, когда они станут взрослыми, и им придется выбирать между тем, чего они хотят для себя, и что требовал и хотел от них собственный отец? Когда я смотрела на них, мне хотелось лишь одного, чтобы они подольше оставались детьми. Алисия захотела переселиться в лебединую комнату, и Гарланд согласился с нею. Эта комната, убранство, мебель всегда приводили ее в восторг, и она всех расспрашивала о ней. Я увидела, как разволновался Малькольм, когда она вскользь упомянула о ней в разговоре, но я и представить себе не могла, что она захочет переселиться в комнату, принадлежавшую первой жене Гарланда. Второй жене не следует пробуждать в муже воспоминаний о первой жене, но она либо не хотела, а может быть, просто не в силах была это уяснить. Пришел день, когда за ужином Гарланд объявил, что Алисия собирается переносить их вещи в лебединую комнату. — А маленькая лебединая колыбелька очень подходит для маленького Кристофера, — сказала Алисия. Малькольм перестал есть и посмотрел на нее. — Эта комната принадлежала моей матери, — сказал он, словно никто не знал этого. — И она по-прежнему принадлежит, — сказал Гарланд, — твоей новой матери, — добавил он, обнимая Алисию. — Я не могу представить себе, что моя мать будет гораздо моложе меня, — оборвал его Малькольм, но Гарланда и Алисию это, кажется, ничуть не волновало. — Я ничего не собираюсь менять, — сказала Алисия. — Здесь все ухожено и прибрано. Все кажется нетронутым и невредимым. — Никто не спал в этой комнате с тех пор… с тех пор, как моя мать бросила меня! — воскликнул Малькольм. — Я считаю, что ее не следует превращать в музей, — парировала Алисия и рассмеялась. Она явно не хотела казаться жестокой, но слова ее ранили Малькольма в самое сердце. Он даже сморщился от боли. — Музей. Здорово сказано. Настоящий музей, — прибавил Гарланд и рассмеялся вслед за Алисией. Позднее Малькольм громко и гневно возмущался тем, как отец потакает всем капризам и прихотям Алисии. — Он испортит ее так же, как испортил мою мать. — Как ты можешь судить об этом? Ведь ты был так мал тогда. — Я был развит не по годам. Я чувствовал, я знал. Не было ни одного платья или костюма, который понравился бы ей и не оказался в ее гардеробе. У нее было достаточно драгоценностей, чтобы открыть собственный магазин. Он думал, что покупая ей бесчисленные драгоценности, сделает ее счастливой. Я понимал это намного лучше, чем дети моего возраста. — Я охотно верю тебе, — ответила я. — Твой отец постоянно твердит мне, как трудно было матери управляться с тобой. Ты был слишком шустрым. Она не могла приструнить тебя, потому что ты всегда старался обвести ее, чтобы избежать наказаний или запретов. Ты знал, что у нее не хватит терпения или выдержки для бесконечных дискуссий с тобой. Ему кажется, что она сбежала от тебя. — Он так говорит? — Малькольм стиснул зубы. — Именно ему не по силам было сладить с моей матерью. Ты полагаешь, она сбежала бы с другим мужчиной, если бы ее муж был твердым, сильным супругом, каким ему и следовало быть? Ведь у нее были даже собственные накопления, — добавил он, — поэтому она могла позволить себе уехать куда угодно и с кем угодно. Он внезапно остановился и вышел из комнаты, как будто сказал слишком много. Может быть, именно поэтому он хотел установить полный контроль и над моими средствами. Вынашивал ли он те же страхи в отношении меня, боясь, что я могу бросить его и поступить так, как захочу, или уехать, куда захочу, что, вероятно, приводило его в замешательство, а, может быть, напоминало ему о матери и о том, кем она была и как поступила по отношению к его отцу? Мне было все равно, что он думал о моих деньгах, так же меня не трогали его приказы о том, что я должна докладывать ему все, что станет известно о планах Алисии. На следующий день вещи Алисии были перевезены в лебединую комнату, и двери отворились. Стоило нам с Малькольмом оказаться поблизости, как он тут же торопился уйти, словно его обжигал тот свет, что струился оттуда. Он даже не заглядывал туда. Комната больше не существовала для него. По меньшей мере, так мне казалось, пока однажды он не высказал замечание, которое оставило меня в недоумении. — Как отвратительно то, что там сейчас происходит, — сказал он, и мне стало ясно, что он или входил туда, когда они занимались любовью, или подслушивал их разговоры, приложив ухо к стене в трофейной комнате. Мог ли он так поступить? Стал бы он так поступать? Из любопытства я решила заглянуть в трофейную комнату, когда Малькольм был на работе, а новобрачные были в лебединой комнате. Еще в начале нашего супружества Малькольм дал мне ясно понять, что трофейная комната — это его святыня, кабинет мужчины в полном смысле этого слова. Когда бы я не заглядывала туда или не проходила мимо, оттуда доносился стойкий запах табака. Наверняка, думала я, стены уже пропитались этим запахом. В чем-то комната напоминала кабинет отца, но было и много различий. У отца была одна голова оленя с рогами, подаренная ему одним из довольных клиентов. Трофейная комната Гарланда и Малькольма была забита чучелами животных. Там были головы тигра и слона с поднятым вверх хоботом. Отец Гарланда убил обоих на сафари. Гарланд застрелил медведя гризли, антилопу, горного льва во время охотничьего сезона в западной Америке. Малькольм только начал собирать свою коллекцию. Два года назад он убил бурого медведя. Сейчас он поговаривал о поездке на Африканское сафари, как только наступит перерыв в делах, и у него появится время для отдыха. Гарланд твердил, что сын может ехать в любое время, а он будет вести дела в его отсутствие, но Малькольм и слышать не хотел об этом. У дальней стены находился кирпичный камин, достигавший восьми метров в длину. С двух сторон в нем были ниши, прикрытые черными бархатными занавесками. Каминная доска была отделана артефактами, привезенными из охотничьих экспедиций. У одной стены стояла темно-коричневая кожаная кушетка и гармонирующий с ней диван. Перед ним стояли два кресла-качалки, один черный кожаный стул и маленький стол. Повсюду стояли пепельницы. Я тихо прикрыла за собой дверь и направилась к стене налево. По другую сторону этой стены на лебедином ложе пребывали Гарланд и Алисия. Но, приложив ухо к стене, как я часто делала в своих апартаментах, я не расслышала их голосов. Стена была слишком толстой. Разочаровавшись тем, что мои подозрения не оправдались, я повернулась, и вдруг взгляд мой упал на портрет Гарланда, написанный в пору его молодости, на котором он предстал юношей, облаченным в костюм сафари, одной ногой попиравшим тушу убитого им тигра. Картина была чуть наклонная. Когда я попыталась поправить ее, то обнаружила отверстие в стене. Оно было небольшим, но проделано было аккуратно каким-то острым инструментом. Я посмотрела в него и увидела в лебединой кровати обнаженных донага Гарланда и Алисию. Я поперхнулась и отпрянула назад, осматриваясь по сторонам, словно боясь, что кто-нибудь увидит меня. Когда появилась дыра в стене? Проделал ли ее Малькольм, как только Алисия переехала в лебединую комнату? А, может быть, она была здесь давным-давно, возможно, ее продолбил пятилетний Малькольм? Я вернула картинную рамку на прежнее место и незаметно выскользнула из трофейной комнаты, ощущая себя вором, укравшим из комнаты особо ценный экспонат. Я никогда не расскажу Малькольму о том, что я узнала. Я была убеждена, что он будет отрицать то, что ему известно о ней, но труднее всего мне будет скрыть собственное смятение от одного лишь факта, что любовные отношения отца и Алисии волновали мужа куда больше, чем наши собственные отношения. Был ли он увлечен женой отца? А, может быть, слежка за ними возбуждала его так же сильно, как и меня. Я нашла ответ на все свои вопросы в один жаркий летний день. Алисия и я закончили кормить детей. Это был один из тех редких дней, когда Гарланд отправился на службу. Кристоферу исполнилось полтора года, Джоэлю было два, а Малькольму — пять лет. Малькольм решил подыскать репетитора, чтобы дать Малу и Джоэлю начальное образование. Комната на чердаке, служившая классом для Малькольма и его предков, отныне станет их классом. С этой целью он нанял на службу пожилого господина Чиллингуорта, вышедшего на пенсию учителя воскресной школы. Мал ненавидел его, и мне он показался холодным и слишком суровым в обращении с пятилетним учеником, но Малькольм считал, что он — прекрасный педагог. — Дисциплина — это то, что им необходимо в юные годы. Именно в это время формируется их прилежание в учении, так необходимое им в последующие годы. Саймот Чиллингуорт прекрасно подходит для выполнения этой задачи. Он и меня обучал в воскресной школе, — добавил Малькольм. Однако, всякий раз, когда мистер Чиллингуорт приходил заниматься с Малом, сын отчаянно сопротивлялся, иногда прижимаясь к моей юбке и умоляя оставить его внизу. Но Малькольм был неумолим. Единственное, чем я могла помочь сыну преодолеть страх, — это позволить Джоэлю подняться наверх вместе с ним, хотя он и был еще слишком мал для подобных занятий. Малькольм одобрял присутствие Джоэля, потому что считал, что тот многое почерпнет, просто находясь в учебной комнате. Мистер Чиллингуорт прибыл сразу после обеда, чтобы провести занятие, рассчитанное на три с половиной часа, и Мал с Джоэлем отправились наверх вместе с ним. Мне было искренне жаль их, обреченных на изнуряющую жару на чердаке в этот особенно знойный летний день, и я предложила провести занятия в северной гостиной, где было более прохладно. Однако, мистер Чиллингуорт наотрез отказался. — От мансардных окон веет достаточной прохладой, — отметил он, а я хочу использовать доски и парты. Дети должны научиться преодолевать трудности. Это воспитывает в них сильных христиан. Я одела мальчиков по возможности легко и с жалостью покачала головой. Алисия готова была расплакаться. Она поклялась поговорить с Малькольмом в тот же вечер, но я настрого запретила ей это делать. — Я не хочу, чтобы ты говорила от моего имени, — ответила я ей. — В этом вопросе наши взгляды с Малькольмом не так уж и различны. Это была ложь, но сама мысль о том, что Алисия попросит о чем-то Малькольма, приводила меня в бешенство. — Будь по-твоему, — с разочарованием прибавила Алисия, — но мне жаль бедных мальчиков. Она отправилась наверх, чтобы уложить Кристофера спать, и вскоре вернулась, жалуясь на жару и духоту в доме. Я вернулась в прохладную гостиную и вновь принялась за чтение, но Алисия была чересчур возбуждена и неугомонна, чтобы быстро успокоиться. — Оливия, — спросила она, — тебе не хочется искупаться в озере? — Искупаться в озере? Нет. Да у меня и нет купального костюма, — ответила я и вновь принялась за чтение. — Мы могли бы быстро окунуться и без костюма, — сказала она. — Без костюма? Вряд ли, — сказала я, — да и, кроме того, мне совсем не хочется купаться сейчас. — Ну, что ж, тем хуже для тебя, а я бы с удовольствием искупалась. — Я не хочу и слышать об этом, — ответила я, — такое поведение недостойно замужней женщины, — добавила я. — Чепуха, — усмехнулась Алисия. — Гарланд и я часто купались вдвоем. Я побледнела, поскольку я шпионила за ними в тот раз. Казалось, она не заметила виноватого выражения на моем лице. Она поспешно собрала полотенца и направилась на озеро. Как только дверь за ней захлопнулась, я выглянула в окно. Прежде чем Алисия скрылась из виду, подъехал Малькольм. Я была удивлена тем, что он пришел домой так рано, но я знала наверняка, что он не собирается контролировать обучение Мала, он, скорее всего, разыскивал Алисию. Затем, к моему удивлению, он не вошел в дом, а вслед за Алисией отправился на озеро. Жаркий летний бриз чуть покачивал кружевные занавески, насекомые, пытаясь спастись от солнечных лучей, бились об оконное стекло. Несколько минут я не могла пошевелиться. Затем я выбежала из гостиной и, миновав парадную, оказалась на крыльце. Я шла быстро, но осторожно, поскольку хотела тайно следить за Алисией и Малькольмом. Что Малькольм собирался предпринять? Почему он преследовал Алисию? Не доходя до озера, я услышала ее громкие крики и спряталась за большим кустом. Алисия уже разделась и плавала в озере. Малькольм, сняв пиджак и рубашку, наблюдал за ней с берега. — Не приближайся, — предупредила она, сложив руки на груди и зайдя глубоко в воду. — Возвращайся домой, Малькольм. Он рассмеялся. — Тогда я заберу твою одежду с собой, — добавил он и, желая помучить ее, прикоснулся к оставленной одежде. — Не смей ни к чему прикасаться! Убирайся. — Выходи, Алисия, я уверен, что тебе совсем не нравится одиночество. — Я лишь окунулась, чтобы спастись от жары. Гарланд будет дома с минуты на минуту. — Нет, он ведет деловые переговоры в Шарноттсвил-ле. Во всяком случае он будет отсутствовать еще довольно долго. — Убирайся, — повторила она, но он не шелохнулся. — Я бы тоже хотел немного остыть, а гораздо приятнее мне будет в твоей компании. — Убирайся к жене и прекрати преследовать меня. — Но тебя же не может удовлетворить общество этого старика. — Гарланд совсем не стар, — возразила Алисия. — Он во многих отношениях моложе, чем ты, лет на двадцать. Он умеет радоваться и смеяться. Ты же ни о чем не хочешь знать, лишь о том, как зарабатывать деньги и сколачивать капитал. Ведь даже собственной жене ты не уделяешь никакого внимания. Малькольм пристально смотрел на нее, стараясь смутить своим взором, но ничего не ответил. Ее слова больно уязвили его самолюбие. — Ты еще ребенок, — медленно ответил он, и в голосе его послышался гнев. — Ты вышла замуж за моего отца потому, что он богат, и ты надеешься, что когда-нибудь он умрет, оставив тебе целое состояние но этого никогда не произойдет. Я тебе обещаю. — Убирайся отсюда, — закричала Алисия. — Я считаю, что ты этого хочешь, — возразил Малькольм. Его голос смягчился. Он спустил брюки, а затем и трусы. Она отошла еще дальше от берега. — Убирайся! — Я сказал тебе: я тоже горяч. Совсем голый, он вошел в воду и направился к ней. — Ты ведь не будешь кричать, — сказал он. — Мы не хотим, чтобы сюда пришли слуги. — Ты — дьявол во плоти, Малькольм. — Она поплыла направо, и он направился за ней. — Ты так красива, Алисия, — сказал он. — Так красива. Ты должна была стать моей женой, а не его. Она не стала дожидаться, пока он догонит ее. Изо всех сил она гребла руками и била по воде. Он устремился за ней в погоню, но было поздно. Выбежав на берег, она обернулась к нему. — Оставь меня в покое! — закричала она. От этого оглушительного крика он застыл в воде. — Оставь меня в покое, Малькольм, отныне и навсегда, иначе я буду вынуждена рассказать Гарланду о том, как ты преследовал меня и пытался соблазнить. О чем она говорила? Значит, уже не в первый раз Малькольм приставал к ней? — Я пыталась не причинять ему боли рассказом о том, как ты приставал ко мне, надеясь сохранить мир в этой семье, но больше я не буду молчать! Я ненавижу и презираю тебя, Малькольм Фоксворт. Ты не стоишь и мизинца своего отца, даже мизинца, — завизжала она. Выйдя из озера, она схватила одежду и полотенца, быстро завернулась в них и убежала в кусты, к счастью вдалеке от меня. Я наблюдала за Малькольмом. Он смотрел перед собой какое-то время, а затем заговорил — Моя мать этому не верила, — пробормотал он так, что мне было слышно. — Она быстро сбежала с каким-то человеком, который не стоил и ломаного гроша. Затем он стал одеваться и оставил Алисию в покое. Она уже была одета и направилась домой. Я ничком упала на землю. Я была безутешна, одинока, обманута в который уже раз. Где была честность, искренность? Я обмякла и тихо стонала. Малькольм стремился использовать меня в своих целях и добился моего расположения, чтобы получить мои деньги. От этих планов он так и не отступился. Между нами не было и намека на любовь. Одевшись, он направился к дому, постоянно оглядываясь, боясь испачкать дорогой костюм в зарослях шиповника. Он не переставал говорить сам с собой. — Она дорого заплатит за нанесенное мне оскорбление, за этот день, — бормотал он. — Чертова маленькая распущенная потаскушка не может искренне любить такого старика, как мой отец. Он играет свою игру. А я буду играть свою игру более тонко. Отныне, стоило Гарланду уехать из дома, как Малькольм начинал относиться к Алисии с отвращением, презрением, грубостью, граничившей с жестокостью. Временами мне очень хотелось ее защитить, отомстить Малькольму за ту сцену, которую я наблюдала на озере, но я так и не сделала этого. Несмотря на то, что она отвергала Малькольма, я сердилась на нее за то, что она так красива и соблазнительна, я позволила разогреться огню страсти между ними — огню, который сжигал и уничтожал ее. Гарланд был либо настолько ослеплен любовью, либо очень скептически воспринял признания Алисии о приставаниях Малькольма, но, на мой взгляд, он никогда не упрекал Малькольма ни в чем. С ним что-то происходило, словно он старился на глазах. Они с Алисией по-прежнему горячо любили друг друга, но Гарланд стремительно угасал. Наедине он все чаще дремал. Исчез и его неутолимый аппетит. Когда они проводили вторую зиму в Фоксворт Холле, он сильно простудился и заболел воспалением легких. Все это время Алисия обращалась ко мне за помощью и советом, но я держалась отчужденно, холодно, совершенно безучастно. То, на что я так надеялась, начало сбываться. Задор и бившая через край молодость уступили место задумчивости и грусти. Она перестала навещать своих подруг и все больше времени проводила одна, терпеливо дожидаясь возвращения Гарланда с работы или его пробуждения после полуденного сна. Она занималась с Кристофером, которому исполнилось два с половиной года. Она действительно много внимания уделяла детям. Именно она стала давать Малу уроки игры на фортепиано, к большому неудовольствию Малькольма. Как у Джоэля, так и у Мала обнаружились врожденные способности к музыке, но Малькольм считал, что музыканты — слабые существа, которые не умеют зарабатывать деньги. Я думала, что так Алисия хотела отомстить Малькольму, решив обучить мальчиков музыке. Я была не против, так как это лишь сильнее раздражало Малькольма. Некоторое время я ощущала себя зрителем, наблюдавшим за происходившими вокруг перипетиями, получая от этого удовольствие, хотя это и не уменьшало числа моих напастей. Я не осознавала, что мое удовлетворенное самолюбие открыло двери Фоксворт Холла, мою душу и мой ум дьявольским силам. Они притаились в тени и ждали лишь своего часа, чтобы выйти на сцену. Не прошло и нескольких месяцев, как пробил их час, и дьявольские силы принесли с собой такие бедствия и напасти в холодные, пустые покои Фоксворт Холла, которых я не могла и представить себе. ДНИ, ОКРАШЕННЫЕ В ЧЕРНЫЙ ЦВЕТ

Проходили месяцы, один за другим, одинаково безликие, наполненные напряженностью в отношениях Малькольма и Алисии. Его воинственность проявлялась в резких, порой язвительных замечаниях, и в том, как он игнорировал ее. Его многое раздражало, особенно, любовь маленького Мала к музыке. Однажды он вернулся домой рано и застал Мала за пианино, рядом сидела Алисия и объясняла мальчику гаммы. Я тамбуром вышивала свитер для Джоэля и восхищалась тем, как быстро и безошибочно Мал подбирал ноты. Без сомнения, с такими способностями он обещал вырасти, при правильном подходе разумеется, в настоящего музыканта. Услышав звуки пианино, Малькольм быстро прошел в гостиную, в глазах его горела ярость. Я оторвалась от своего рукоделия, когда он прошагал мимо. Он с грохотом опустил крышку пианино и чуть не раздавил пальчики бедного Мала тяжелой крышкой. Наверное, он так хотел раз и навсегда покончить с обучением маленького Мала музыке. Алисия судорожно глотала воздух и обнимала Мала, в то же время они оба испуганно смотрели на возвышавшегося Малькольма снизу вверх. — Разве я не запретил потакать этим музыкальным капризам? — Малькольм, послушай, малыш действительно талантлив. Он — чудо. Посмотри, что он умеет делать в столь юном возрасте. Давай покажем ему, — умоляла малыша Алисия. — Мне наплевать, что он умеет изображать на пианино. Разве это поможет ему разбираться в бизнесе? Сможет ли он пойти по моим стопам? Вы превращаете его в изнеженного слюнтяя. Дай ему слезть со стула, — приказал муж, но Алисия не отпускала малыша. — Мал, слезай, — потребовал отец. — Пожалуйста, не надо, Малькольм, — закричала им вслед Алисия. — Позаботься о собственном отпрыске, — произнес он, выплевывая сквозь зубы слова, — а моих детей предоставь мне. Алисия закрыла лицо руками и вновь устремила свой взор на меня. Джоэл подбежал к моему креслу и обхватил руками мою ногу. — Как ты допускаешь подобное поведение мужа? — Я не могу запретить ему воспитывать собственных детей. — Но ты же мать, и ты имеешь право на собственное слово, разве не так? — Ты пытаешься вбить клин между моим мужем и мною? — ответила я. Я знала, что она вовсе не думала так, но хотела дать ей понять, что лично я верю в это. — Конечно нет, Оливия. О, дорогая, — сказала она, — я чувствую себя виноватой. Я невольно потворствовала ему, и ты это позволяла, — добавила она, словно только что осознала это. — Я не знала, что все так сложится. Малькольм так жесток. Ты не боишься за маленького Мала? — С ним будет все в порядке, — сказала я ей. — Если он чего то захочет, то даже отец его не остановит. В этом он похож на меня. Попытайся избегать Малькольма. Держись от него подальше, — сказала я, вкладывая в слова совсем иной смысл. — Дом достаточно велик. — Тем не менее, мне жаль его. Она расплакалась, встала и вышла из комнаты. Я не окликнула ее и даже не утешила. Я была рада, что между нею и Малькольмом пролегло сильное отчуждение. Пока существовали подобные расхождения, мне можно было не опасаться того, что она ответит на его амурные происки. Но затем все вновь переменилось. По случаю третьей годовщины Кристофера Гарланд и Алисия устроили прием и пригласили на него детей, которые были одного возраста с Кристофером, Малом, Джоэлем. Фойе Фоксворт Холла гудело, как школьный двор. Повсюду бегали дети. Алисия устроила аттракционы, развесила воздушные шарики и бумажные ленты. Миссис Уилсон приготовила огромный торт, разукрашенный яркими маленькими зверьками. Малькольм отправился на работу рано утром, а Гарланд остался дома, помогая в подготовке вечера, что показалось Малькольму смешным и даже глупым. — Он становится нелепым, когда речь заходит о Кристофере, — сообщил мне Малькольм рано утром за завтраком. Гарланд и Алисия вышли из-за стола, чтобы подготовиться к вечеринке. — Он ведет себя, словно выживший из ума старик. Можно подумать, это его первый ребенок? — Вероятно, он гордится тем, что он не просто отец, а отец такого прелестного и умного малыша. Глаза Малькольма сузились, и я вдруг впервые поняла, что он испытывает ревность от отношения Гарланда к Кристоферу. — Разве тебе отец не уделял столько внимания? — Едва ли. Все было как раз наоборот. Я на коленях умолял его взять меня с собой в командировку. После бегства матери он совсем ослаб и даже обвинял меня в том, что она сбежала. Я ему этого никогда не прощу. Моя мать любила меня больше всего на свете, и именно из-за его несостоятельности она оставила нас. Разве ты не чувствуешь, что всякий раз глядя в мои голубые глаза, он видит Коррин? Он знает, что ему так и не удалось заставить ее любить его так, как она любила меня. О, как, наверное, она ненавидела его… иначе она никогда бы не рассталась со мной. Я не прощу ему того, что потерял ее. Впервые за многие годы я испытала жалость к собственному мужу и коснулась его дрожащей руки. — Но ведь он проводил больше времени с тобой, когда ты повзрослел, не так ли? — спросила я, надеясь немного успокоить его волнение. — Вовсе нет, пока я не подрос и не освободил его от некоторых обязанностей в конторе. Меня отправляли то в одну частную школу, то в другую, затем — в колледж, чтобы только я не попадался ему на глаза. Когда я уезжал, он никогда не писал мне и не отвечал на мои письма. Однажды я приехал домой на Рождество и застал в доме много слуг, но самого отца не было — он уехал на одно из своих сафари. Ему даже не пришло в голову взять меня с собой. Мне не с кем было поговорить, у меня не было друзей, и я провел все каникулы, путешествуя по усадьбе, прислушиваясь к эху, которое издавали мои собственные шаги. — Малькольм, — обратилась я, видя, что он готов вспоминать прошлое, а ведь он делал это довольно редко, — я всегда хотела спросить тебя. С тех пор, как мать уехала, она когда-нибудь писала тебе? Ты получал от нее известия? — Ни слова, ни одной почтовой карточки, ничего. В пору детства и юности я считал, что отец прятал ее письма от меня, а я часто сидел в своей комнате и сочинял ответы для нее, которые так и не были отправлены. Мне было только пять лет! Она была мне нужна! Я не мог понять, как она могла отвернуться от меня, нежно любившего ее сына. Если бы я смог поговорить с ней сейчас, именно об этом я спросил бы ее. — И что бы это сейчас тебе дало? — Тебе все равно этого не понять, — бросил он, развернулся и, не став продолжать разговор, вышел из комнаты. Я удивилась, что он рано вернулся домой в день рождения Кристофера, чтобы самому побывать на празднике. Он, разумеется, мог бы и не прийти на праздник, даже если это и обидело бы его отца. Меня поразило то, как он смотрел на Алисию, когда взгляд упал на нее в зале, где она забавляла детей, приехавших со всей округи. На ней было одно из тех широких платьев, которое делало ее похожей скорее на мальчика, чем на девушку, хотя она и не надевала никакого корсета, чтобы убрать изящную грудь, выступавшую под тонким материалом. Она заколола волосы и надела две нитки крупного жемчуга. На вечеринке в окружении гостей она, казалось, сияла и вновь ожила. Она снова была такой, как в первый день своего приезда в Фоксворт Холл. Даже Гарланд, казалось, ожил: усталость на его лице исчезла. Смех Алисии раздавался по всей комнате. Дети были очарованы ее теплотой и нарядным блеском. Они, буквально, ходили за ней по пятам, стремясь обратить на себя ее внимание. Впереди всех стояли два наших мальчика и по слогам распевали ее имя. Малькольм стоял неподвижно, словно статуя, и наблюдал за ней. Я ожидала увидеть в его взгляде обычную усмешку или ненависть, но вместо этого я, к удивлению своему, обнаружила мягкий и нежный взгляд в его глазах. Казалось, он был похож на тех детей, что вились около нее. Что-то пугающее и безумное пробудилось в моем сердце. Он смотрел на нее тем вожделенным взглядом, которым мужчина смотрит на обожаемую им женщину. Страсть вопреки моим ожиданиям не потухла. Она дремала, спала в нем, словно огромный медведь в ожидании весны. Красота Алисии была подобна этой весне, она искушала его, будила в нем глубокие чувства и притягивала к себе снова и снова. Я почувствовала это по тому, как он обращался к ней во время разговора. Я увидела это в его глазах, которые неотступно следили за ней, когда она проходила по залу, отдавая свои распоряжения по ходу вечера. Ему нравилось сидеть в кресле, попивая чай, и наблюдать за Алисией весь вечер. Спустя некоторое время после окончания вечера и отъезда гостей Малькольм продолжал сидеть в фойе и наблюдал за тем, как Алисия руководит уборкой. Гар-ланд, уставший от хлопот, отправился в спальню. Я пошла купать детей и укладывать их в постель. Алисия объявила, что также пойдет спать в лебединую комнату и перед сном прочитает хорошую книжку. — Не правда ли, вечер был чудесным? — спросила она меня. — Детям очень понравилось, — ответила я. — Но сомневаюсь, что трехлетний ребенок может оценить такое торжество. — Оливия, ты порой рассуждаешь, как Малькольм, — вздохнула она. Мне было жаль, что рядом не оказался Малькольм, которому приятно было бы услышать эти слова. Я проследила за тем, как она поднялась по винтовой лестнице, а затем собрала свое рукоделие и отправилась в спальню. Я не смогла подняться следом за Алисией, так как слуги расспрашивали меня, куда убрать хрусталь, а миссис Уилсон хотела уточнить меню на завтра. О том, что произошло наверху, позже рассказала мне сама Алисия, но вначале с ней случилась истерика, и было трудно понять, что же стряслось на самом деле. Я поднималась по лестнице, когда услышала крики. Затем я услышала грохот за стенами лебединой комнаты. Взбежала по лестнице, пробежала по коридору и, подойдя к дверям комнаты, увидела, что Гарланд валяется на полу, а руки его судорожно цепляются за ночной халат. Алисия лежала, растянувшись на кровати, ее ночная сорочка была разорвана от правого плеча и до пояса, грудь была ничем не прикрыта. Малькольм стоял над рухнувшим отцом, его руки были сжаты в кулаки, глаза вылезли из орбит, лицо было свекольного цвета. На правой щеке у него был глубокий шрам. — Что случилось? — закричала я. — Быстро вызови врача, — приказал Малькольм, к нему вернулась прежняя уверенность в себе, когда он увидел меня. Я посмотрела на Алисию, которая теперь истерически рыдала и пыталась прикрыться разорванной ночной сорочкой. Гарланд не шевелился, я побежала к ближайшему телефону, который находился в трофейной комнате, и вызвала доктора Брэкстена. Когда он приехал, Малькольм вытащил тело Гарлан-да в его собственную спальню и уложил на кровати. Алисия, надев халат поверх разорванной сорочки, наклонилась над Гарландом, рыдая и не отпуская его покалеченную руку. — Что случилось? — спросил доктор Брэкстен, подбежав к кровати. Малькольм посмотрел сначала на меня, затем на Алисию, а лишь затем ответил. — У него был приступ, и отец стал громко кричать. Когда я вошел, он уже был без сознания, — объяснил он. Доктор приложил стетоскоп к груди Гарланда, прослушал биение сердца и печально произнес: Должно быть, у него произошел сердечный приступ. Очень жаль, но я ничего не могу поделать. Алисия закричала и бросилась к телу Гарланда. Нет! Нет! Нет! — закричала она. — Не может быть! Мы только что отметили день рождения нашего сына. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, Гарланд, проснись! Покажи им, что ты не умер! Гарланд! Гарланд! От ее рыданий и стонов дрожала кровать. Малькольм развернулся и вышел Он даже не взглянул на меня. Я позвоню в похоронное бюро, — мягко произнес доктор Брэкстен Он взглянул на Алисию. Лучше, чтобы они поскорее приехали сюда. Да, разумеется, — согласилась я. Он был у меня несколько недель назад, — объяснил доктор Брэкстен, — и я откровенно признался тогда, что не в восторге от его сердца, но он заставил меня поклясться, что я никому не скажу об этом, особенно, Алисии Он был такой человек. Да, — согласилась я, понимая мотивы Гарланда. Он никогда не хотел признавать свой возраст. Он всегда старался превратить жизнь Алисии в розовый сад С ней все в порядке? Я дам ей какое-нибудь снотворное. Я подошла к Алисии и, поколебавшись, обняла ее. Алисия, доктор Брэкстен хочет знать, не нужно ли тебе успокоительное? Она покачала головой и затем оторвалась от Гарлан-ца У нее был отсутствующий взгляд, она осматривала комнату словно в бреду Доктор подошел к ней. — Вам лучше сейчас вернуться к себе в спальню. Сон — лучшее лекарство в таком горе. Она кивнула и позволила ему поднять ее с пола. Когда он проводил ее до дверей, она обернулась, посмотрела на тело Гарланда и вновь начала истерически плакать. Я пошла за ними и закрыла за собой дверь. Малькольма нигде не было видно. Он уединился в какой-то дальней комнате, но это меня в тот момент не интересовало. Вместе с доктором мы отвели Алисию в лебединую комнату. Алисия разрешила уложить себя в постель, как маленького ребенка. — Вам необходимо побыть с ней немного, — сказал он мне. — Конечно. Меня саму ошеломили происшедшие события, но я не утратила самообладания и достоинства. Мне было приятно, что доктор отметил мою способность отдавать распоряжения посреди всеобщего хаоса. Алисия же была совершенно потеряна. — Я приглашу мастера из похоронного бюро, — прошептал он. — Если будет необходимо, позвоните мне. — Спасибо, доктор Брэкстен. — Мне жаль, — сказал он. — Он был прекрасным… Мне искренне жаль, — добавил он и вышел. Я посмотрела на Алисию. Она лежала, уткнувшись лицом в подушку, и тихо плакала. Я подошла к входной двери и закрыла ее на замок. Я не хотела, чтобы нас беспокоили хотя бы некоторое время. Затем я вернулась к лебединой кровати и села рядом с нею. — Алисия, я должна знать, что произошло до того, как я зашла и увидела эту ужасную сцену. Что Малькольм делал в твоей комнате? — Ее рыдания усилились. — Алисия ты должна мне все рассказать. У тебя никого больше нет, — добавила я, полагая, что это замечание было сейчас наиболее уместно. Оно достигло своей цели, ее стоны прекратились, и она обернулась ко мне Она снова закрыла лицо руками, словно хотела утереть слезы, а затем натянула одеяло на лицо. Это было ужасно, ужасно, — начала она. Что именно? Я лежала здесь и читала, чувствуя радость от того, что вечер так удался и все были счастливы. Гарланд… — Она снова принялась плакать. — Он был так горд, так счастлив Что же случилось? — настойчиво допытывалась я. Я не закрыла дверь. Иногда… иногда Гарланд приходит ко мне ночью, — продолжала она. — Когда я услышала, что дверь отворилась, я решила, что это он, но это был Малькольм, — сказала она, посмотрев на дверь. Ее лицо исказилось от боли, словно вся сцена вновь прошла у нее перед глазами. И чего же он хотел? Он хотел, — она сделала паузу, словно собиралась сказать о чем-то очень неприличном. — Он хотел меня, — произнесла она с гневом — Он подошел к моей постели. Я приказала ему уйти Он рассмеялся и просил меня не волноваться Гарланд спал Он говорил мне ужасные вещи что Гарланд слишком стар для меня, что он мне нужен больше, чем когда-либо, и что все было по поскольку он был сыном Гарланда. — А что ты сделала? — Я приказала ему убираться, иначе я позову Гарланда, но он не уходил из комнаты. Я села и приготовилась закричать, если только он приблизится. Он, наверное, понял это, потому что бросился на меня, зажал ладонью мой рот, придавил меня к подушке и стал грубо ласкать меня. В то же время я пыталась сбросить его, и он порвал мою ночную сорочку. Во время борьбы я ударилась головой о маленькую ночную лампу и закричала. Гарланд услышал мой крик и, вбежав в комнату, увидел, что Малькольм пытается задавить меня своим телом. — Я тоже так подумала. — Гарланд бросился к постели и стащил Малькольма. Они начали бороться. Гарланд обругал его последними словами, а Малькольм говорил гадости о первой жене Гарланда, об этой комнате, его мужском достоинстве. Они упали на пол и продолжали бороться. Наконец, Малькольм освободился от Гарланда и пополз к двери, но Гарланд был так взбешен, что не отпускал его. Он схватил его за шиворот, они покатились, и тут Гарланд вдруг вскрикнул. Он выскользнул из объятий Малькольма и упал на пол, где он… он, о, Боже мой. Неужели это правда? Гарланд умер? — Да, — ответила я. — Гарланд, Гарланд, мой Гарланд. Она упала на подушку и снова зарыдала. Я знала, что она выплачется до изнеможения и уснет. Я ничем уже не могла ей помочь. Я вышла из комнаты и пошла разыскивать Малькольма. Он оказался в трофейной комнате, и я поняла, что он все это время подглядывал за нами в глазок. Он сидел в кожаном кресле, уставившись на дверь, его лицо было белым, как бумага, глаза были широко раскрыты, и руки судорожно сжимали ручки кресла так, что я могла разглядеть вены, выступавшие под костяшками пальцев. Казалось, он изо всех сил цеплялся за дорогую жизнь. — Что ты наделал? — спросила я его. — Оставь меня в покое. — Ты не догадываешься, что произойдет, если об этом узнают люди? — Никто ничего не узнает. В этом не было моей вины. Он был серьезно болен. Доктор это подтвердит. А теперь убирайся и оставь меня в покое, — сказал он, проговаривая слова сквозь стиснутые зубы. — Ты ужасный человек, Малькольм. Отныне ты никогда не будешь счастлив. — Это произошло по ее вине, не по моей. — По ее вине? — я почти рассмеялась. — Убирайся, — повторил он. Я покачала головой. — Мне жаль тебя. В тот момент мне было действительно жаль его. Не важно было, какая маска была у него на лице, он, наверное, страдал от чувства вины, которое будет преследовать его всю оставшуюся жизнь. Оно, возможно, изменит его позднее, но сейчас оно ранило его словно нож, попавший в самое сердце. Очевидно, он пытался уменьшить свои страдания тем, что всю вину перекладывал на Алисию. В его искаженном сознании именно на ней лежала ответственность за то сопротивление, которое она ему оказала, а также за то, что она позвала на помощь Гарланда. В его искаженном сознании вся ответственность перекладывалась на женщину, а не на мужчину. Может быть, позднее он будет уверять меня, что Алисия искушала его, мучила его. Поэтому она получила то, что заслуживала. Он обвинял бы во всем ту породу женщин, к которой она принадлежала. Он ненавидел ее и любил ее, точно так же, как ненавидел и любил собственную мать. Я вышла, оставив его в темной комнате, погруженной в сумерки. Похороны были пышными вопреки ожиданиям Малькольма. Приехало много людей, некоторые даже издалека — деловые партнеры, старые друзья, родственники и многие люди, кого взволновала смерть одного из богатейших людей в округе. Малькольм хотел кремировать тело отца, устроив по этому случаю небольшую церемонию, но Гарланд предчувствовал намерения сына и его равнодушие. Вместе со своим духовником он составил письменное распоряжение, и когда преподобный Мастерсон извлек этот документ, Малькольму ничего не оставалось, как подчиниться. Должны были состояться пышные похороны, и потрачена изрядная сумма денег. Счастливым обстоятельством, с его точки зрения, можно было считать состояние Алисии до, во время и после похорон. Под действием сильных транквилизаторов она передвигалась, словно была в страшном сне, ее лицо было мертвенно-бледным, взгляд отсутствующим, она никого не слышала, не видела и ничего не говорила. Ее мать была пожилой, больной женщиной и не смогла приехать на похороны. Как я сказала ей в ночь смерти Гарланда, у нее не было никого, кроме меня. Я проследила за тем, чтобы она должным образом оделась, хорошо поела, и чтобы маленькому Кристоферу было уделено должное внимание. Я была рядом с нею, направляла ее действия во время церемонии, иногда слегка поддерживала. Я видела, что люди наблюдают за нами, их тронуло мое участие, известия об этом передавались от одного другому. Миссис Уилл, женщина средних лет, служившая много лет личным секретарем у Гарланда, заметила: — Гарланд был бы признателен вам за помощь и участие к Алисии. Он так любил ее, так любил. — Я лишь исполняю то, что необходимо. Меня не за что благодарить. — О да, конечно, — согласилась она. Присутствовавшие на похоронах выразили соболезнование Алисии, но она никого не видела. Смерть Гарланда превратила их всех в посторонних людей. В определенном смысле все те, с кем она познакомилась благодаря ему, умерли вместе с ним. Она уже переходила в иной мир, где не было Гарланда, его смеха и любви, в мир отзвуков и воспоминаний. Возможно, я стремилась быть ближе к ней, потому что лучше ее самой знала тот мир, куца ей предстояло войти. Я как бы приглашала ее туда, понимая, что она присоединится ко мне, и отныне мы будем вместе страдать от одного чувства — одиночества. В течение всего следующего месяца Алисия была крайне слаба. Испытывая сильное умственное напряжение и принимая лекарства, она часто забывала о том, что необходимо спускаться к завтраку или обеду. Мне приходилось напоминать ей об этом. Она подбирала темные, довольно простые платья. Лицо ее оставалось бледным. Сердце учащенно билось, глаза потемнели, и взор потух, как в искусственных глазах тех набитых чучел трофейных зверей, что заполняли охотничью комнату. Единственным, кто оживлял ее лицо, был маленький Кристофер. Если бы не он, она бы никогда не покинула своей комнаты. В дни траура Малькольм вел себя так, словно Алисии не существовало. Когда бы он не увидел ее, он смотрел сквозь нее, куда-то в сторону. Он никогда не разговаривал с ней, и она не обращалась к нему. Он и меня не спрашивал о ней. И я знала, что он тем самым пытается снять с себя всякую вину за случившееся. Возможно, он надеялся, что она угаснет и умрет, а его вина за все происшедшее так и не будет доказана. Конечно, она сама подталкивала его к такому мнению, когда бродила словно тень по комнатам Фоксворт Холла, одетая или в черное, или в серое, или темно-синее, без грима, со строго заколотыми в пучок волосами, и при этом она избегала смотреть ему в глаза. Наши обеды, по крайней мере те, на которых она присутствовала, были похожи на поминки. Она ела медленно, механически пережевывая пишу, Малькольм сидел, глядя перед собой. Иногда задавал мне вопрос, иногда делал какое-либо замечание. Долгие беседы не велись — лишь вопросы и ответы. Даже если она прикасалась к еде, то пальцы ее начинали дрожать, стоило ей прикоснуться к вилке. Она разрезала мясо медленно, с большим напряжением, словно нож был ужасно тупым. Алисия даже не осознавала, когда обед заканчивался. Малькольм вставал из-за стола и уходил, не прощаясь. Она удивленно поднимала на него глаза. Лишь в тот момент она осознавала, что присутствовала на обеде. Она долго смотрела на кресло Гарланда, и глаза ее наполнялись слезами. Это пустующее кресло причиняло ей боль всякий раз, когда она садилась за стол. Именно поэтому она с такой неохотой принимала приглашение на обед. А когда она видела Малькольма, взгляд ее становился смущенным. Мне казалось, что она пытается осмыслить все происшедшее, но еще не в состоянии сделать этого. Возможно, она иногда грезила, и ей казалось, что Гарланд вот-вот спустится к обеду. Однажды мне даже показалось, что она ждала его. И мне пришлось уговаривать ее поесть хоть немножко. Малькольм был спокойным и собранным. Как обычно, ее мрачное присутствие не портило ему аппетит. Казалось, он был удовлетворен состоянием дел, особенно отношением между ним и Алисией. Но ее поведение действовало мне на нервы и нагоняло страх на детей. Наконец, однажды я решилась напрямую поговорить с Алисией. Я надеялась, что оправившись от смерти Гарланда, она покинет Фоксворт Холл. Я подумала, что она сама подыщет подходящее место, как только прояснится ее финансовое положение. Она была молода, достаточно богата и могла подыскать себе хорошую партию. Какому же мужчине не захотелось бы жениться на молодой, очаровательной, богатой женщине, имевшей прелестного малыша? — Никому из нас не доставляет радость случившееся, — сказала я, — но на тебе лежит огромная ответственность: ты должна преодолеть все свои печали и дать своему сыну должное воспитание и обеспечить его будущее. Она хотела заплакать, но я этого не допустила, хотя мне было искренне жаль ее, сидевшую на постели, такую хрупкую и беззащитную, как птенец малиновки. Отчаяние смыло все очарование и прелесть с ее лица. — Какой пример ты подаешь Кристоферу? А Малу и Джоэлю? — продолжала я. — Они видят, что с тобой, и как ты себя ведешь. Твое поведение превращает дом в морг. — Оливия, я не могу представить себе, что Гарланд действительно умер. Она сложила руки и начала вертеть ими, словно отжимала невидимую сырую одежду. — Он умер, что в общем-то не удивительно. Некоторое время назад я обсуждала с тобой ваши семейные проблемы и указала, что он скончается намного раньше, чем ты. Ты, похоже, не придала значения моим словам. — Напротив. Я просто не верила, что такое может случиться. — Я предупреждала тебя, как опасно жить в мире грез. Теперь ты живешь в реальном мире, как, впрочем, и я с самого первого дня пребывания в этом доме. Она внимательно посмотрела на меня. Это она поняла. — Ты намного сильнее меня, Оливия. Ты ничего не боишься, ты не боишься одиночества. — Жизнь закалит и тебя. Если ты не захочешь стать сильной, она по губит тебя. Ты этого хочешь? Ты хочешь оставить после себя осиротевшего сына? — Нет! — Тогда стряхни с себя жалость к своей судьбе и стань матерью собственному ребенку. Она молча кивнула. — Я знаю, что ты права. Я перед тобой в неоплатном долгу. С первого дня, когда я приехала сюда, я знала, что ты добра и мудра, Оливия. Малькольм не может запугать тебя, несмотря на все его выходки. — Одевайся, спускайся к обеду и перестань предаваться своим печалям, — приказала я. Возможно, мне следовало бы и дальше укреплять в ней чувство собственной безысходности, но моя краткая речь возымела слишком большой эффект. Когда она спустилась в тот день к обеду, то налицо были все признаки ее исцеления. Она выглядела так, словно пробудилась после долгого сна. Она подрумянила щеки, накрасила помадой губы, надела нежно-голубое платье, а также одно из тех бриллиантовых ожерелий, что подарил ей Гарланд. Я даже забыла, какой очаровательной и прелестной она может быть. Мне не следовало об этом забывать. В то мгновение, когда она вошла в столовую, я поняла, что воскресила нечто большее, чем красоту Алисии. Глаза Малькольма расширились и заблестели; на лице исчезло скорбное выражение. Не один раз он устремлял на нее свой взор, а также беседовал с ней в течение обеда. Он придал лицу строгое выражение, когда заговорил о наследстве Гарланда и о том, куда он планирует вложить ее деньги. — Пройдет некоторое время, прежде чем я смогу выправить положение, но вскоре мы с тобой сядем и разберемся в твоем финансовом положении. — Благодарю тебя, Малькольм, — ответила Алисия. — Почему необходимо так долго ждать? — спросила я. — После смерти отца мы смогли быстро разобраться с финансовыми вопросами. — Здесь дело обстоит несколько иначе. Мой отец настаивал на том, чтобы были соблюдены предварительные условия, которые еще предстоит разработать, чем и будут заниматься опытные адвокаты. Наши средства были вложены в несколько предприятий. Твой отец был бизнесменом, а не инвестором. Его состояние должно было бы удвоиться, — отметил он в назидательном тоне. — Все в порядке, Оливия. Не волнуйся, — сказала Алисия. — Я уверена, что не потребуется много времени. Малькольм был очень доволен ее замечанием. Оно выглядело так, словно она стремилась защитить его. Если она хочет быть одураченной, подумала я, бог с ней. Ее выздоровление продолжалось. Она заботилась о Кристофере и большую часть времени проводила с детьми. Она покупала кое-что из одежды для себя и Кристофера, становясь день ото дня все сильнее и краше. Я видела, что Малькольм внимательно следят за ее выздоровлением. Хотя они обменивались лишь самыми необходимыми замечаниями, я была поражена необычайной учтивостью в ее обращении к нему. Разумеется, во всем случившемся она обвиняла его, а может быть, даже презирала его? Как она могла смотреть и разговаривать с ним? Неужели в ней не было ни гнева, ни ненависти? Неужели она была столь чиста и невинна, что в сердце ее не могла поселиться месть? Ее терпимость, мягкость, счастливая улыбка бесили меня. Я надеялась, что она будет строить козни против Малькольма; возможно, посвятит меня в какой-нибудь план, чтобы присудить ей побольше денег, поскольку единственное, что могло больно уязвить Малькольма — это покушение на его долю имущества по договору. Она же была на удивление доверчива. Неужели она не понимала, как опасно было оказывать внимание такому человеку, как Малькольм? Когда я не в силах была больше выдерживать это, я откровенно поговорила с ней обо всем и была поражена ее невозмутимостью. — Малькольм, должно быть, тоже страдает, — ответила она. — Ведь это случилось с его отцом. Он вынужден нести свой крест по жизни. — Посмотри, как хорошо он с этим справляется. Неужели это хотя бы немного изменило его? Он также увлечен бизнесом, как и прежде. Он даже стал счастливее, потому что рядом нет Гарланда, и никто не расспрашивает его о делах! — Возможно, это лишь игра. — Игра! Да разве тебе не известно, что он не хотел затрачивать и половины тех средств, которые пошли на похороны Гарланда? Ты ведь знаешь, что он до сих пор сожалеет об этом? Она улыбнулась, словно инокиня, которая отказывается признать насилие и жестокость в мире, который создал Господь. Все имело свою причину и цель, и может быть объяснено позднее. Она не могла и не хотела признать наличие зла в сердцах мужчин. — Я понимаю его мотивы: Он не хотел пышных похорон, потому что ему самому было бы легче перенести скромные похороны. — Ты глупа. Его волновали лишь расходы, а не пышность. Почему ты не потребуешь от него своей доли наследства? Кто знает, как ему удастся обмануть тебя? — Я даже не знаю с чего начать, Оливия. Я никогда не разбиралась в бизнесе. Я надеюсь, он выполнит волю покойного Гарланда. — Ты хочешь прозябать здесь в вечном ожидании? Ты молода и красива. Ты хочешь иной жизни для себя? — Я не знаю, — ответила она, оглядываясь по сторонам. — Я не могу представить себе, что покину. Фоксворт Холл именно сейчас. Дух Гарланда по-прежнему в этом доме. Разве его сын не должен расти здесь? Я откинулась на спинку кресла, пораженная ее простотой, невинностью и такой откровенной доверчивостью. — А ты не думаешь о новом замужестве? Если бы ты захотела выйти замуж, а он решил бы поселиться здесь с тобой? Ты считаешь, что Малькольм допустит это? — О, я пока не хочу думать о новом муже. Она улыбнулась, словно сама мысль показалась ей неуместной. — Ты совершаешь ошибку. Лучше заранее спланировать свое будущее и будущее твоего сына. Никто не сделает этого за тебя, и, особенно, Малькольм. Отбрось прошлое. — Еще есть время. Я не считаю, что следует так торопиться. — Я бы поторопилась. — Нет, ты бы не стала. — Уверяю тебя, — добавила я, краснея от гнева. — Я бы поторопилась. Придет день, и ты пожалеешь, что не прислушалась ко мне. Этот день наступил гораздо раньше, чем я ожидала. МАЛЬКОЛЬМ ДОБИВАЕТСЯ СВОЕГО

Алисия никогда не забывала о моем предупреждении, хотя она и делала вид, что не слышала его. Она двигалась по дому, словно повзрослевший ребенок, ее невинность и красота украшали темные и мрачные покои Фоксворт Холла. Когда бы Малькольм не обратился к ней, или она в силу необходимости вынуждена была беседовать с ним, она была похожа на маленькую девочку, которая набралась храбрости и пришла на прием к зубному врачу. Она прислушивалась ко всему, что должна была услышать; произносила то, что от нее ждали, а затем удалялась. Улыбка и бодрый голос вернулись к ней, как к человеку, который пережил самое страшное и готов идти дальше. По вечерам все было иначе. После того, как они (c) Кристофером ужинали, и она укладывала трехлетнего сына спать в детской, она старалась избегать любых контактов с Малькольмом, а спустя некоторое время — и со мной. Если она по той или иной причине никуда не уходила из дома, она удалялась в лебединую комнату, чтобы там почитать и отдохнуть. Часто, прислушиваясь к шорохам за стеной моей комнаты, я различала ее рыдания и тихую речь, словно Гарланд находился рядом с ней в кровати. Я уже почти поверила в то, что такая страстная любовь, которая существовала между ними, позволит им вскоре преодолеть преграды между смертью и жизнью и обняться, пусть на краткий, но бесценный миг каждой ночи. — О, Гарланд, Гарланд, как мне тебя не хватает, — стонала она. — Как тяжело здесь без тебя, и как не хватает твоего общения маленькому Кристоферу. Гарланд, любовь моя. Мне было искренне жаль ее, я понимала, почему она не торопится уезжать и почему она до сих пор не убедила Малькольма решить все наследственные вопросы как можно скорее. Пока она находилась здесь и спала в лебединой комнате, Гарланд жил в ее душе. Стоило лишь ей уехать из Фоксворт Холла, как Гарланд навсегда остался бы погребенным в могиле. Как-то зимой я проснулась посреди ночи, услышав крики и плач Алисии, это был скорее не страдальческий плач, но крики отчаяния и страха. В замешательстве я встала, приложив ухо к стене, прислушалась. Крики стали более приглушенными, почти неразличимыми. Надев халат, я вышла в коридор и подошла к дверям лебединой комнаты. Я прислушалась и тихо постучалась. — Алисия, Алисия, с тобой все в порядке? Ответа не было, поэтому я дернула за ручку, но дверь была заперта. Я снова постучалась и подождала. В ответ — молчание. Возможно, ей что-то привиделось во сне, подумала я и отправилась спать. Утром она была не похожа на себя, скорее на ту, которая переживала тяжелую утрату. Она не спускалась к завтраку, пока не ушел Малькольм, и очень мало ела. — Тебе плохо? — спросила я ее. — Нет, — ответила она, ничего не объясняя при этом. Она продолжала что-то клевать со своей тарелки, а затем отложила вилку в сторону. — Ты, конечно, нездорова. Посмотри, ты совсем ничего не поела. — Я здорова, — повторила она и подняла на меня глаза, полные слез. У меня перехватило в горле, я ждала, что она откроет мне тайну, но она закусила губу и встала из-за стола. — Алисия, — позвала я ее. Она не обернулась и направилась в свою комнату, где и провела весь оставшийся день. Она находилась в таком состоянии на протяжении нескольких недель. Иногда она вступала в разговор, улыбалась и шутила, словом, была похожа на себя, но затем вновь становилась задумчивой, тихой и замкнутой. Она либо не хотела, либо не могла объяснить, что с ней происходит. Неделю спустя меня вновь разбудили ее крики. Они были непродолжительными, но пронзительными. Они быстро прекратились. Утром она выглядела уставшей и измученной, передвигалась, словно в тумане. Мы с Малькольмом уже закончили завтрак, поэтому она поела в одиночестве. Весь остаток дня она провела в лебединой комнате. Наконец, скорее из чувства любопытства, чем из каких-либо других побуждений, я поднялась к ней. Она лежала на кровати одетая и глядела в потолок. Она даже не слышала, как я постучалась, открыла дверь и приблизилась к ней. — Алисия? Ты больна? Что с тобой происходит? Она посмотрела на меня так, словно привыкла к тому, что люди запросто входят к ней в комнату. Ее лицо не выразило удивления. — Больна? — Ты сегодня опять ничего не ела и совсем не играла с Кристофером. Ты часами лежишь на кровати прямо в одежде. — Да, — ответила она. — Я больна. Она отвернулась, видимо желая, чтобы я ушла, но я решила узнать, что происходит. — Что с тобой? Тебе плохо? Ты просыпаешься каждую ночь от боли? — Да, мне плохо. — Где тебе больно? — В сердце. В душе, — ответила она. Я покачала головой и вновь посмотрела на нее. — Я думаю, это будет продолжаться до тех пор, пока ты не уедешь из этого дома. Ее губы задрожали, и она закрыла лицо руками. — Плач ничему не поможет; тебе ничего не поможет, кроме того, о чем я сказала. Если ты захочешь уехать, я буду настаивать на том, чтобы Малькольм покончил с волокитой по поводу определения положенного тебе наследства. Честно говоря, так будет лучше для всех. Ты не можешь себе представить, до какого отчаяния это может довести тебя. — О, Оливия, — сказала она, убрав руки от лица и смущаясь сильнее обычного, — ты такая умная, сильная. Разве ты не видишь, что происходит? Конечно, ты обо всем догадываешься. Я посмотрела на нее, онемев на мгновение. Она закусила нижнюю губу и покачала головой, словно стараясь не наговорить лишнего. — Что? Ответь мне. — Ты знала. Ты всегда знала. Ты предчувствовала. Я видела это по выражению твоего лица, но боялась что-нибудь сказать тебе. — Малькольм, — сказала я. Я огляделась вокруг, осмотрела лебединую комнату, инстинктивно понимая, что все зло было в этой комнате, в этой великолепной кровати, этой сладострастной обстановке. Почему она осталась здесь после смерти Гарланда? — Скажи мне, что произошло. Она глубоко вздохнула и вытерла слезы со щек. — Он приходил ко мне ночью и силой овладевал мной, — призналась она, говоря почти шепотом. Я сжала ладони в кулак так сильно, что почти поцарапала кожу. Конечно, в глубине души я чувствовала, что она собирается сказать мне. Я пришла сюда и заставила ее рассказать об этом отчасти для того, чтобы наказать себя и отчасти для того, чтобы, заставив ее признаться, наказать ее. То, что едва не произошло на озере, и чему всегда противодействовал Гарланд, свершилось после его смерти. Еще в тот день, когда я стояла рядом с Малькольмом и впервые увидела, как она выходит из машины вместе с Гарландом, я знала, что этого не миновать. Я почувствовала это по тому, как Малькольм посмотрел на нее тогда, и как он следил за ней, когда она передвигалась по дому, ее пышные каштановые волосы развевались вокруг шеи и плеч, ее глаза излучали энергию и свет. — Почему ты не запирала дверь? — Я запирала, но у него всегда был с собой ключ. У него всегда был ключ, хотя он и не пользовался им вплоть до смерти Гарланда. Я никогда не говорила тебе об этом, но еще задолго до смерти Гарланда Малькольм приходил сюда однажды ночью. Он знал, что я не закрываю дверь и жду Гарланда. Я услышала шаги и подумала, что это Гарланд, но подняв глаза, увидела Малькольма. Тогда я сделала вид, что сплю. Он подошел к моей кровати и смотрел на меня довольно долго. Я поняла, что стоит мне хоть чуть-чуть пошевелиться, как он набросится на меня, поэтому я лежала по возможности не шелохнувшись. Я почувствовала, как он дотронулся до моих волос нежно и робко, а затем он вздохнул. После этого он быстро вышел из комнаты так же молчаливо, как и вошел. — Но ты так и не рассказала об этом Гарланду? — Нет, я боялась его реакции, и, как ты видишь, я была права. Все закончилось трагедией. О, Оливия, Оливия! — Поэтому ты стала закрывать дверь, но в этот раз он вошел. Почему ты позволила ему это? Ведь Гарланд умер. — Он стал угрожать мне, что причинит зло Кристоферу. Он знает как. Это будет сделать нетрудно, добавил он. Ему никто не сможет помешать. А временами он просто впадал в бешенство. Я сидела рядом с ней, сердце бешено колотилось. Я вспомнила ту первую ночь, когда он пришел ко мне, каким грубым он был. У нее были все причины бояться за судьбу маленького сына. Малькольм не остановился бы ни перед каким насилием, если хотел добиться поставленной цели. — И как давно он… он приходит к тебе? — Это продолжается уже больше месяца. — Больше месяца? — я и не подозревала, что это длится так долго. Как она смогла держать это в секрете? Она села на кровати. — Когда он впервые пришел ко мне, я решила, что это бред, ночной кошмар. Это было поздно ночью. Он незаметно вошел, я даже не услышала ничего, пока не почувствовала, что он в постели рядом со мной, совершенно голый. Он обнял меня и поцеловал меня в губы, прежде чем я смогла произнести хоть слово, закричать или позвать. Он сжимал меня так долго, что я чуть не задохнулась. — А что потом? — спросила я. — Он испугал меня, не потому что я боялась за свою жизнь, но, главным образом, потому что он был слишком груб в своих ласках и в словах. — Что он говорил? — Он не называл меня Алисией, когда ласкал мое тело и целовал мою грудь. В это мгновение я чуть не задохнулась. Я прижала руки к груди и попыталась проглотить вставший там комок. В душе я догадывалась, что она скажет, и все же боялась этих слов. — Почему же ты не пришла ко мне раньше? — Я объяснила тебе, я боялась за Кристофера. Малькольм всегда добивается того, чего захочет, любым способом. Даже если ты попытаешься его остановить, он потом все равно отомстит тебе. Мне жаль, Оливия, что все так произошло. Я виновата перед тобой, мне следовало давно рассказать тебе обо всем, но я была так напугана. Если можешь, прости меня… Я не могла обвинить ее в излишней неосторожности. Временами я сама боялась Малькольма. Некоторое время мы сидели молча. Я пыталась осмыслить то, что произошло в этой комнате. Здесь по-прежнему витал дух матери Малькольма и терзал его. Ничем иным нельзя было объяснить его возвращение к Алисии после того ужасного, что случилось с его отцом. Я понимала, что Алисия чувствовала себя в полной безопасности, потому что не верила, что Малькольм решится на такое, ибо на нем лежала ответственность за смерть отца. — Итак, он начинает с того, что называет тебя Коррин? —Да. — А в конце вашей встречи он называет тебя Алисией? — Не всегда. Иногда он уходит, вообще не прощаясь со мной. Он встает и уходит словно в бреду. Однажды он заставил меня делать нечто ужасное. Он был похож на безумца. — Что он заставлял тебя делать? — Он достал из шкафа одну из старых ночных сорочек Коррин и заставил меня надеть ее перед тем, как мы легли с ним в постель. Я должна была пройти по комнате и сесть за туалетным столиком. Он вложил мне в руки гребешок и сидел рядом со мной на постели, наблюдая за тем, как я расчесываю волосы. Он заставил меня пойти в ванную и выйти оттуда так, будто я готовилась ко сну. Мне это было ужасно противно, но я не могла ему отказать. Он приходил в ярость, если я колебалась. Как чудовищно, подумала я. Как мерзко и противно. Я осмотрелась вокруг и посмотрела на стену, разделявшую эту злополучную спальню и трофейную комнату. Затем я сердито заметила: — Тебе следовало отнести эти платья на чердак давным-давно, как только вы переселились сюда. Но неужели она могла предвидеть то, что придется ей вынести от Малькольма? Однако, меня не оставляла мысль о невольной вине Алисии в случившемся, ведь она была чересчур доверчива и простодушна, постоянно отвергая все мои предостережения. Несмотря на все мои обращения к ней, она проявляла глупое упрямство, продолжая играть в любовь к давно умершему человеку. Возможно, она лгала мне; вероятно, она испытывала удовольствие от приходов Малькольма и теперь чувствовала себя виноватой. Я знала, что Алисия была именно такой женщиной — она рассматривала секс, как элемент нижнего белья. — Ты старалась как-нибудь соблазнить его? Приглашала его к себе в комнату? — Нет, что ты, Оливия. Не верь этому. Я ничего такого не делала. Однажды он преследовал меня во время купания и пытался овладеть мной. Я убежала от него и закричала, что если он не оставит меня в покое, я обо всем расскажу Гарланду. — Почему же ты не сделала этого? — Я не хотела того, что, наконец, случилось. Неужели ты считаешь, что я виновата в смерти Гарланда, а если бы я обо всем сразу рассказала ему, то смогла бы предотвратить все дальнейшие события? Ты действительно так думаешь? — Не знаю. Может быть. А может быть и нет. Возможно, это лишь приблизило бы кончину Гарланда. — Я посмотрела на нее с презрением. — Почему ты решила рассказать мне обо всем? Ты боишься, что Малькольм может навредить Кристоферу? — Я вынуждена была сделать это. — Почему? Что случилось? — О, Оливия, — замялась она. — Со мной произошло нечто ужасное. Она снова принялась плакать. — Перестань плакать, иначе я ничем не смогу тебе помочь. Ну, хорошо. Что же ужасного произошло? — Я попала в беду, потому что… Мне показалось, что все призраки Фоксворт Холла собрались вокруг меня, чтобы увлечь меня в бездну. — …потому что я беременна от Малькольма. Я встала и подошла к окну. Я увидела, что внизу Олсен приводит в порядок изгородь, и поняла, что несмотря на все свое богатство — земли, усадьбу, двух прекрасных сыновей, невообразимое богатство, я тем не менее была одной из самых несчастных женщин в мире. Это была несправедливая, злая шутка. Мне захотелось заснуть и проснуться в отцовском доме, чтобы ни мой брак, ни смерть отца и Гарланда, ни изнасилование Алисии не преследовали меня, как тяжелый, кошмарный сон, Я подумала, что с удовольствием осталась бы старой девой и жила бы в доме отца, не зная тех унижений, которые выпали на мою долю. — Не презирай меня, Оливия, — умоляла меня Алисия. Я презирала и ненавидела ее. Я всегда буду презирать и ненавидеть подобных женщин. Закрыв глаза, я пыталась прийти в себя. Я молила Бога лишь об одном, чтобы те унижения, которым подверг меня Малькольм Нил Фоксворт не превратили меня в жалкое рыдающее существо, подобное Алисии. Я медленно повернулась к ней. Она увидела мой решительный взор и села на кровати. — Малькольм уже знает об этом? — Да, — ответила Алисия. — Я рассказала ему обо всем сегодня утром. — Как? Сегодня утром? Утром он завтракал и ушел прежде, чем ты спустилась в зал. — Я не спала всю ночь. Я хотела рассказать ему обо всем вчера ночью, когда он был у меня, но он двигался словно под гипнозом и ничего не понял бы. — Она опустила глаза. — Я отправилась к нему в комнату рано утром, когда он еще спал. — Ты была у него в комнате? — После всего, что случилось, это уже не казалось мне столь существенным, но за все годы нашего супружества я ни разу не поднималась к нему в спальню, когда он находился там. — Когда он спал? — переспросила я. — Да. Я встала у его постели и ждала, пока он не увидит меня. Открыв глаза, он взглянул на меня, словно на привидение. Прошло еще несколько секунд, пока он понял, кто стоит перед ним. Вначале он очень рассердился, что я вошла к нему без разрешения, но ведь мне нужно было рассказать ему обо всем. Я выпалила все прежде, чем он смог что-нибудь произнести. — И что он сказал? — спросила я, вспомнив, как спокоен и учтив был Малькольм за завтраком. Но тут же я поняла, что это была лишь маска, его холодность и сосредоточенность, которые обеспечили ему успех в деловом мире. — Вначале он усмехнулся, — продолжала Алисия, — но так холодно, что у меня по спине побежали мурашки. Затем он наговорил мне массу гадостей, заявив, что во всем виновата я сама. Я захотела кричать, плакать, но боялась всех разбудить. Он предъявил мне ультиматум. Я уверена, он поступит так, как сказал, если я не соглашусь. Мне страшно за себя и Кристофера. Теперь я поняла, как долго она готовилась к этому разговору. Весь день она лежала в постели, пытаясь найти подход ко мне. Я решила помочь ей, взяв инициативу в свои руки. — Что это был за ультиматум? — Он хочет, чтобы я оставалась здесь и тайно родила ребенка. Затем мы с Кристофером должны уехать. Нам выплатят положенную долю наследства. Он объяснил, что деньги вложены в акции на фондовом рынке, но он продаст их и выделит средства для нас. В этом случае я смогу начать свое дело и обустроиться на первых порах. — Но зачем тайно рожать ребенка? Почему бы тебе не уехать прямо сейчас и родить ребенка там, где никто тебя не знает? Она опустила глаза. Ей предстояло произнести нечто ужасное. — Он хочет усыновить ребенка. —Что? — Этот ребенок станет вашим. — Она говорила быстро. — Он сказал, что если я не соглашусь, он обвинит меня в посягательстве на наследство. Поскольку я забеременела после смерти Гарланда, он сможет через своих адвокатов привлечь меня к суду и доказать, что я — женщина легкого поведения, вышедшая замуж за пожилого мужчину для того, чтобы завладеть его состоянием, а после его смерти отдавшаяся Малькольму, чтобы очернить его, желая заполучить большее богатство. Он заявил, что огласка его не волнует. Огласка не сможет ему навредить, она лишь запятнает меня. Он заявил, что оставит меня без гроша и устроит надо мной скандальный процесс. Репутация моя будет навсегда запятнана, общество будет меня презирать. Это известие станет ударом для моей матери, которая тяжело больна. Я не знаю, как с ним бороться. У меня нет ни адвокатов, ни нужных связей. Гарланд наверняка позаботился бы обо всем, но после его смерти Малькольм занимался моими юридическими проблемами. Итак, я, вдова с трехлетним сыном, буду выброшена на улицу. — Он хочет усыновить ребенка? — переспросила я. — Удочерить. Он уверен, что родится девочка. Я буду жить в полной изоляции в северном крыле дома с маленьким Кристофером. Затем я смогу получить свое состояние. — Она замахала руками, на глаза навернулись слезы. — О, Оливия, что мне делать? Ты должна мне помочь в принятии правильного решения. Я смотрела на нее довольно долго, ощущая свою беспомощность. Малькольм Нил Фоксворт всегда получал то, чего добивался. Он хотел дочь. Он ее получил. Я уже не сомневалась, что у Алисии родится девочка. Все это происходило перед моими глазами. Я чувствовала и подозревала, но отказывалась в это поверить, и теперь мне предстояло проглотить горькую пилюлю правды. Я была также виновна во всем, как и она, потому что не предотвратила этого. Я была матерью, отвечавшей за проступки ребенка. Малькольм воспользовался ею самым худшим образом, на который был способен мужчина, и она не смогла себя защитить. Хуже всего было то, что она вынашивала в себе ребенка, который должен был принадлежать мне. Если в семействе Фоксвортов и суждено было родиться дочери, то моей, но не ее. Я завидовала ей, но не жалела ее. Больше всего в этот момент мне хотелось бы, чтобы она незаметно исчезла. — Оливия, — повторила она, — что мне делать? — Что делать? Я думаю, что ты уже все сделала. Ее глаза виновато опустились. Она знала, что ей не следовало доводить дело до столь бесславного конца; но в то же время она надеялась, что я смогу найти решение, которое спасло бы ее. Я взглянула на свое отражение в зеркале над туалетным столиком и увидела выражение твердости на своем лице, которое будет сопутствовать мне до конца моих дней. Я смотрела на себя холодными стальными глазами. Мои губы напоминали тонкий кривой ножевой разрез, а груди мои были тверды, как два бетонных бугорка. — Оливия? — в голосе ее звучала мольба. — Делать нечего, — ответила я, — лишь согласиться с тем, что говорит Малькольм. Начинай упаковывать свои вещи. Необходимо тщательно подготовиться. Говори всем, что ты покидаешь Фоксворт Холл и уезжаешь туда, где ты будешь в безопасности, и никто не станет спрашивать о тебе. — Но что станет с Кристофером? О нем кто-то должен позаботиться? — Кристофера с тобой не будет. — Что ты говоришь? — Ты будешь делать вид, что готовишься к длительной поездке, во время которой Кристофер останется здесь. Когда ты вернешься, то покинешь Фоксворт Холл навсегда. Эта поездка необходима тебе, чтобы лучше подготовиться к новой жизни. Никто не должен знать деталей, особенно слуги. Позднее мы сообщим им, что ты подыскиваешь себе нового мужа, — прибавила я, удовлетворенная этим замечанием. На лице ее отразились позор и боль. — У меня отнимут ребенка? На все это время? Но он ведь совсем маленький, ему всего лишь три года. Он уже потерял отца. Ему нужна мать. Я знаю, что он дружит с Малом и Джоэлем, и они все вместе весело играют, но… — Им запретят приходить в северное крыло, — продолжала я, не обращая внимания на ее возражения. — Ты займешь комнату в конце коридора, к ней примыкает ванная. Ту, которая так понравилась тебе из-за того, что за дверью чулана была лестница, которая вела на чердак. — Но она пыльная и грязная. Там негде жить. — Тебе придется о ней позаботиться. Я должна была внушить ей, что именно на ней лежит вина за то, что должно было произойти с ней и ее ребенком. — А что будет с уроками, которые Мал и Джоэл посещают именно в этом крыле? У мистера Чиллингуорта? — Они больше не будут заниматься, — уверенно сказала я, для этого будут веские основания. — Малькольму придется с этим согласиться. Мальчиков отправят в школу, лучше подальше от дома. Там у них не будет возможности узнать о том, что здесь происходит. — А горничные, а прислуга? — начала она, цепляясь за любой шанс отсрочить свою участь. Меня насмешили ее наивные вопросы, ее надежды на то, что плану Малькольма не суждено было свершиться. — Нынешняя прислуга будет рассчитана. Они уедут, думая, что ты уезжаешь, и считая, что я беременна, — прибавила я. Это обстоятельство не могло не позабавить меня. Казалось, что я и в самом деле беременна. — Даже миссис Уилсон? — Все слуги, за исключением Олсена. Он не так давно в доме и, к тому же, слабоват умом. Это вообще никакой роли не играет, но мне нравится, как он ухаживает за садом. — Но за мной будет ухаживать новая прислуга, Оливия. Ей все станет известно. — Этого не будет. Я сама буду приходить к тебе. —Ты? — Да, я буду приносить тебе все необходимое. Теперь она будет зависеть от меня во всем — еде, одежде, туалетных принадлежностях, вплоть до мыла и зубной щетки. — А врач? — пропищала она, полагая, что нашла выход. — Он не понадобится. Мы пригласим опытную акушерку. Ты молода, здорова. Никаких проблем у тебя не будет. — Я боюсь. — У тебя есть другие предложения? В свои вопросы я вкладывала всю злость, накопившуюся во мне, в то время как мозг лихорадочно стремился решить поставленные вопросы. Впервые со времени приезда в Фоксворт Холл у меня появился шанс стать полной хозяйкой. Да, я уже стала ею. — Ты была права, считая, что Малькольм осуществит свои угрозы. Как же теперь ты будешь вынашивать его ребенка после всего того оскорбления, что он тебе нанес? Ты не сможешь не выплеснуть на бедное дитя все свое разочарование и боль. — Я никогда не… — Нищенка с двумя детьми, о которых некому будет позаботиться? — Я не знаю, смогу ли выполнить все то, чего он добивается от меня. — Она сложила руки в кулак, положила их на подол платья и вновь взглянула на меня с отчаянной мольбой в глазах. — О, если бы я знала, что могу рассчитывать на твою помощь. — Я обещала помочь тебе, но не стану проводить все свое свободное время в роли сиделки рядом с тобой в северном крыле, — добавила я. — Ты не должна предаваться иллюзиям на сей счет. Она кивнула, словно подчиняясь своей горькой участи. Разговаривая с ней в таком тоне, я чувствовала себя сильнее. Мне не суждено было стать столь же грациозной и красивой, как она, но ее красота оказалась ее слабостью и напастью. Она принесла ей неисчислимые страдания. Она стала на страшный путь, который я никогда бы не избрала для себя. По странному стечению обстоятельств она напомнила мне миниатюрных кукол из стеклянного волшебного домика моего детства. Тогда я испытывала горечь от того, что не могу прикоснуться к ним и вращать ими. Но сю я могла распоряжаться по собственному усмотрению. Я могла переместить ее туда, куда захочу. Я могла вызвать улыбку или гримасу на ее лице, могла заставить ее смеяться или плакать. Теперь она была беспомощной куклой в моих руках. — Я поговорю с Малькольмом и потребую от него разъяснений по всем вопросам, включая и финансовые. Она с надеждой посмотрела на меня. Одной фразой мне удалось пробудить в ней жажду жизни. — Может быть, он изменит свое решение. Может быть, тебе удастся уговорить его разрешить мне уехать немедленно. — Может быть. Но не следует обольщаться. Малькольм никогда ни перед чем не останавливался. — Но он ведь прислушивается к тебе. — Да, только тогда, когда ему это выгодно. Только тогда, когда он сам этого захочет и почувствует, что это согласуется с его намерениями. — Без твоего участия эти планы неосуществимы. Но ты ведь можешь отказаться и не пойти на это. — Я могла бы отказаться, но это ведь было бы не в твоих интересах, дорогая? — спросила я. Единственное, чего я не стала бы допускать в эту минуту, так это ее советов. — Он просто осуществит свои угрозы. Тебе придется отказаться от своих иллюзий. Если я не помогу тебе, ты останешься без гроша на улице. Последняя улыбка надежды исчезла с ее лица. Я чувствовала себя кукловодом. Я потянула за ниточку и повергла ее в уныние. Отныне она не станет петь и порхать по дому, если я этого не захочу. Она не будет столь веселой и болтливой, если я стану возражать. Она упала на постель и зарыдала. — Я не сделаю этого, Алисия. Тебе следует привести себя в порядок и не поддаваться унынию. Если бы, не дай Бог, с тобой что-нибудь произошло и причинило бы вред тебе и твоему ребенку… — Что? — она, казалось, сошла с ума от ужаса, ее глаза расширились, губы плотно сжались. — Не знаю, на что способен Малькольм, но он бы, наверняка, заподозрил тебя в том, что ты умышленно причинила вред или убила ребенка. — Я никогда не сделаю ничего подобного. — Конечно, ты так не поступишь, но Малькольм будет считать, что ты так поступила, желая навредить ребенку. Разве тебе не ясно? Ты должна хорошо питаться и стараться быть жизнерадостной. — Но, Оливия. Я буду чувствовать себя, словно… в тюрьме. — Ты права, Алисия. Но все мы так или иначе несвободны и находимся в заключении, Алисия. По иронии судьбы твоя красота лишила тебя свободы. Я уже направлялась к выходу. — Но настанет день, и она меня освободит, — не сдавалась она. Я оглянулась на нее. — Я надеюсь на это, моя дорогая, дорогая Алисия. Но теперь тебе следует помнить, что красота для тебя — и замок и ключ. Может быть, Малькольму снова захочется открыть этот замок, стоит ему снова взглянуть на тебя. Нетрудно догадаться, что он увидит, и мы обе не хотим, чтобы это вновь повторилось. Когда ты окажешься в полном одиночестве в своей комнате в северном крыле, ты станешь еще более беззащитной, чем прежде, не так ли? — размышляла я вслух. Осознав сказанное мною, она еще больше перепугалась. — Что мне делать? Я не смогу изуродовать мое лицо. Я не растолстею и не подурнею за одну ночь. — Нет, конечно. Но на твоем месте я бы обрезала волосы как можно скорее. — Мои волосы? — Она стала гладить и отмерять их, словно они уже были обрезаны. — Гарланд так любил мои волосы. Он мог часами сидеть возле меня, разглаживая их, погрузив в них свои пальцы и вдыхая их аромат. — Но Гарланд умер, Алисия. Настанет день, и они вновь отрастут, ты согласна? — Она не отвечала. — Согласна? Я настаивала на ответе. Я отныне всегда буду настаивать на нем. — Да, — ответила она чуть слышно. — После того, как мы объявим всем, что ты уезжаешь, и ты переселишься в северный флигель, я принесу ножницы и сама их отрежу. Она молча кивнула, но мне этого было явно мало. — Я сказала, что сама все сделаю за тебя. Она вновь подняла глаза. — Благодарю тебя, Оливия. Я улыбнулась. — Я сделаю все, что в моих силах. Но ты должна помнить, что и мое положение отнюдь не легкое. — Я понимаю. Мне искренне жаль. Поверь мне — я верю тебе. А теперь тебе надо прилечь и отдохнуть, а позднее мы обсудим все детали. Вышедшая из спальни Малькольма после проведенной уборки миссис Штэйнер удивила меня: она ступала так осторожно и медленно, что я невольно заподозрила ее в подслушивании нашего разговора с Алисией за дверью лебединой комнаты. — Миссис Фоксворт заболела? — спросила она. Слугам трудно было называть Алисию «миссис Фоксворт» в беседах со мной, им неловко было называть ее по имени. Я так сурово взглянула на нее, что она осеклась, а затем отступила назад. — Я имею в виду, я хотела бы знать, следует ли мне сегодня прибирать в ее комнате. — Нет, сегодня этого делать не нужно, — сказала я. — Хорошо, мадам, — ответила она и пошла вперед по коридору. — У нее болит голова, — добавила я, — но в целом, ничего серьезного. Миссис Штэйнер кивнула. Я наблюдала за тем, как она быстро спускалась по лестнице, и расстояние между нами росло. Она не будет возражать, если ее рассчитают, подумала я. Хотя она прослужила здесь довольно долго, и мы ей хорошо платили. Малькольм проследит за тем, чтобы она и все слуги были хорошо обеспечены, им выплатят солидное выходное пособие. А позднее я скажу ему, сколько слуг мне необходимо. Необходимо, чтобы он отныне строго исполнял мои распоряжения. Я ждала его объяснений, он будет поставлен перед свершившимся фактом признания Алисии, как только вернется домой. Я была уверена, что он найдет время, чтобы разъяснить, как в действительности все обстоит, и что он задумал. Но я, разгадав его стратегию, любыми путями получу свой кусок пирога. Отныне все будет зависеть от меня, даже Малькольм будет подчиняться мне и прислушиваться к моим желаниям. Я буду управлять всем. Это было лишь малое утешение за то, чего я была лишена, о чем я мечтала, и чему не суждено было сбыться; но я не лгала Алисии, сказав, что все мы узники поневоле. После признаний Алисии в том, что произошло между нею и Малькольмом, я согласилась на добровольное заключение, но приняв его, я стану полновластной хозяйкой своей тюрьмы. МАЛЬКОМ ВЕДЕТ СВОЮ ИГРУ, А Я СВОЮ

Со своей обычной надменностью Малькольм не проявил ни раскаяния, ни стыда, ни угрызений совести. Когда он пришел домой вечером после работы, я вопреки правилам прошла в его кабинет, куда он обычно удалялся перед ужином, и вход куда был заказан всем в доме, за исключением самого Малькольма и прислуги, которая раз в неделю делала там уборку. Когда я без стука открыла тяжелую дубовую дверь, Малькольм взглянул на меня удивленно и сердито: — Что ты здесь делаешь, Оливия? — спросил он сердито. Лицо мое стало каменным, а в свой голос я вложила всю самую надменнейшую усмешку. — Я собираюсь поговорить с тобой о новорожденном. А далее я кратко пересказала исповедь Алисии. Я выплевывала ему в лицо отдельные подробности, словно восставала против его наглости и распутства. В небе прогремел весенний гром, буйный и темный, за окном позади была лужа, в которой виднелись сердитые исси-ня-черные облака, которые угрожали ворваться в комнату и поглотить нас. Но облака были далеко не такими иссиня-черными и страшными, как я, а если бы кто-нибудь и способен был на людоедство, так это я. — Ты все преувеличиваешь, Оливия, — сказал Малькольм, перебирая карандаши на столе. Во время моей речи настольная лампа отбрасывала тень на его лицо, скрывая его глаза. Ураган привел к неполадкам с электричеством, свет то загорался, то гас. Ставни были плотно закрыты от сильного дождя, который яростно барабанил по подоконнику, царапал по стеклу, мы были словно замурованы в этом кабинете Малькольм неспешно перебирал бумаги на столе. Он казался спокойным и сосредоточенным, словно все происходящее его не касалось. Я терпеливо ждала, пока он закончит перебирать свои бумаги и разложит их в две стопки. Я понимала, почему он не замечает меня. Это была борьба воли одного и другого. Я не собиралась ни сдаваться, ни кричать, исполняя роль обманутой жены, хотя именно эту роль он предназначал мне. Истерика сделала бы меня слабой, привела к потере выдержки и самообладания. Наконец, он взглянул на меня. — Оливия, я хотел иметь еще одного ребенка, девочку, дочь, и теперь она появится у нас, — спокойно объяснил он. — Как ты посмел думать, что я соглашусь принять ребенка, рожденного от такого смертного греха, в наш дом? — спросила я по-прежнему тихим и спокойным голосом, руки были опущены, пальцы сжаты в кулак. Моя осанка ничем не выдала моего внутреннего напряжения. Я уже усвоила уроки Малькольма, как надевать на себя свой собственный панцирь. — Я полагал, что это вызовет твое одобрение, — сказал он с ехидной улыбкой на лице. Он сидел, откинувшись в кресле. — Ты помнишь, Оливия, когда мы заключили брачный контракт, было решено, что ты родишь мне большое потомство, о чем я недвусмысленно заявил, У меня были и есть свои собственные представления о том, какой должна быть женщина семейства Фоксвортов. Ты знала, чего я хотел, поэтому сильно меня подвела и огорчила. — Это несправедливое утверждение. На самом деле, я всегда хотела иметь много детей, — сказала я, выступая вперед, держа руки на бедрах. — О, тем не менее, дорогая Оливия, факт то, что у нас не будет больше детей. Не могла или не хотела — это, в сущности, уже не важно, — сказал он. — Поэтому ты пошел дальше и изнасиловал жену своего отца? — спросила я, ехидно улыбаясь. Он тоже улыбнулся, показав, что его нельзя запугать. Как же я ненавидела эту холодную, расчетливую ухмылку. — Ты можешь думать, что все было именно так, если тебе этого хочется. — Что ты имеешь в виду? Я узнала обо всем от самой Алисии. — А что бы ты хотела от нее услышать? Оливия, ты подчас так слепа. Что, по твоему мнению, происходило здесь еще при жизни моего отца? Неужели такой старик мог утолить аппетит такой молоденькой девушки? Она вскоре стала строить мне глазки, стремясь найти повод встретиться наедине, поводила плечами, поминутно соблазняя меня. Сколько раз она находила повод прийти ко мне в библиотеку, а порой даже и в мою комнату? — спросил он, поднимая брови. — Ты говоришь все это, чтобы оправдать твой чудовищный поступок. — Я? — он хмыкнул. — Да. Я знаю, что она всякий раз стремилась отделаться от тебя, что ты преследовал ее еще при жизни Гарланда. — Он снова ухмыльнулся. — И не надо так самоуверенно улыбаться — я сама все видела. — Ты? Что ты видела? — Я заметила беспокойство в его глазах, брови его сдвинулись, на лбу выступили складки. — Да, однажды на озере. Ты преследовал ее и стремился силой овладеть ею, но она не подчинилась тебе. Я была в кустах, все видела и слышала. — Я роняла каждое слово, словно холодный тяжелый камень, стремясь разрушить его самоуверенность. — Ты дура. — На лице у него был изображен гнев, и выражение стало каменным. — Ты думала, что шпионя за мной, ты узнаешь правду. Ты узнала ее лишь наполовину. Она мучила и искушала меня. Как ты думаешь, почему я вернулся так рано домой в тот день и отправился на озеро? Она сама намекала мне, что будет там купаться совсем голой. Она хотела, чтобы я пришел, и она стремилась получить меня. Это приносило ей удовольствие. Позднее, — продолжал он, — она уже не смогла мне отказать. — Это смешно. В тот день, перед тем, как пойти на озеро, она позвала с собой меня, — с уверенностью добавила я, радуясь тому, что уличила его публично во лжи. — Она знала наперед, что ты не пойдешь. Она была почти убеждена, что тебя не будет рядом, когда я появлюсь. Она, видимо, ожидала от тебя слежки, — в раздумье прибавил он. — Ты лжешь! — я постучала кулаком по бедру для пущей важности. Он моргнул, но сдаваться не собирался. — Я?! Почему ты считаешь, что смерть Гарланда тяжким бременем не лежит у нее на душе? Она больше повинна в этом, чем тебе кажется. Она хотела, чтобы в ту ночь я был рядом с нею в той комнате. — Она хотела тебя? Тебя? Я видела ее разорванную ночную сорочку — все, что ты наделал. Ты силой овладел ею. На его лице застыла холодная, рассчетливая улыбка. — Это была ее тактика. Она грубо воспользовалась ею. Борьба помогла ей побороть угрызения совести, но потом она отдалась мне уже от чистого сердца. — Ты сошел с ума! — Нет, Оливия, вряд ли я сошел с ума. Это ты сошла с ума; ты так плохо разбираешься в мужчинах и женщинах. Вероятно, потому что ты сама в сущности мало напоминаешь женщину, за исключением, может быть, роста. Он знал, как меня обидеть. Как обвинить меня в его неверности. Но если грех и похоть есть истина, то я предпочла бы остаться невежественной. — Я не верю ни единому твоему слову, — прошипела я. — Потому что тебе этого хочется. Ты не хочешь этому верить, потому что ты, Оливия, в супружеской жизни представляешь для меня сплошное разочарование. Ты не только не можешь дать мне много детей, но и не можешь окружить меня теплой, чувственной любовью. Это не в твоей натуре; и никогда не было. Я терпел это довольно долго, так как считал, что у тебя есть целый ряд других достоинств. Ты хорошо ведешь хозяйство, у тебя есть положение и авторитет в обществе, но я не припомню случая, когда проходя мимо твоей спальни, мне бы захотелось туда зайти, — добавил он. Я не могла этого больше терпеть. — Да, я такова, какова я есть, но когда ты входил в мою спальню, ты так и не смог найти там женщину, похожую на твою мать. — Ты — жалкое существо, — заметил он. — Я такова, какова я есть, точно так же как и ты, — ответила я, снова овладев собой. — Угрозы больше не имеют значения. Жребий брошен. Там наверху, в комнате, находится женщина, которая ждет от тебя ребенка. Он в глазах всего окружающего мира является нашим ребенком. Будет так: я буду руководить всем, всеми сценами в этой нелепой пьесе, — ответила я, всем видом показывая свое превосходство. — Что ты имеешь в виду? — Что я имею в виду? Мы воплотим твой ничтожный замысел, но инициатива будет исходить от меня. Алисия будет укрываться в северном флигеле, пока не родится ребенок. Всем будет объявлено, что она отправляется в важную семейную поездку. Кристофер останется со мной, а ты будешь относиться к нему, как к своему собственному сыну. Когда мы инсценируем отъезд Алисии, ты должен при этом присутствовать. Позднее я рассчитаю всех слуг, за исключением Олсена. Ты обеспечишь всех годовалым, жалованием в качестве выходного пособия. Я знала, что мои серые глаза были холодными, и взгляд пронизывал его словно стрелы. — Годовалым жалованием! — Нет, двухгодовалым жалованием! Я хочу, чтобы все остались очень довольны. Затем Алисия вернется и укроется в северном флигеле, а ты наймешь новую прислугу, чтобы выполнять всю работу по дому. Также ты должен проследить за тем, чтобы никто из этих слуг не проник в северный флигель. Я видела, как он бесится от злости. — Ты никогда не переступишь порог северного флигеля, пока Алисия останется там. Если ты поступишь так, я тотчас прекращу этот цирк и предам все огласке, какие бы неприятности не были с этим связаны. Я говорю серьезно, Малькольм. Надеюсь, мы обо всем договорились? — я пристально посмотрела на него. Выражение моего лица не могло его обмануть, он понимал, что я прочту в его глазах. — У меня нет никакого интереса к ней, за исключением того, чтобы она родила здорового ребенка. — Ну что ж, мы договорились? — добавила я. — Да, да, — торопливо добавил Малькольм, и я почувствовала его слабость. Его плечи были слегка опущены, лицо казалось измученным. Я злорадствовала, уливаясь своей вновь обретенной властью. — Хорошо, — наконец прибавила я, — я буду общаться с нею, а ты забудешь дорогу к ней. Я сообщу тебе, когда нам понадобятся услуги акушерки, ты наймешь ее и доставишь ее сюда. — Я тоже собирался предложить это тебе. — Но ведь не предложил, а, Малькольм? Я сама все продумала, — ответила я, восхищаясь собой и продолжая дальше раскрывать свой хитроумный план. — Как только она родит малыша, она сразу уедет, причем ты обеспечишь ее материально, как того требовал Гарланд. Сделка — это сделка, — сказала я холодно. Он вновь наигранно улыбнулся. — Отдать все это богатство в руки ребенка? — Ребенка, который родит от тебя ребенка, — ответила я. Тотчас его улыбка угасла. — Если она достаточно взрослая и способная, чтобы родить твоего ребенка, то она может иметь и долю твоего состояния. — Откровенно говоря, Оливия, меня трогает твоя материнская забота о ней, — он отчаянно пытался перехватить у меня инициативу, скрываясь за своей обычной иронией. Он очень хотел настроить меня против Алисии. Но я встречала все его замечания равнодушно и холодно. — Мне предстоит расплачиваться за то, какова она есть, и какой ты ее сделал, — сказала я по возможности сухо и формально. — И какова же она? — Она — женщина, с которой ты не особенно считаешься. — Ты с ума сошла от своих идей, — он покачал головой, хотя знал, что я была права. Я надменно и уверенно возвышалась над ним. Он сразу обмяк и съежился в своем кресле. Буря за окном потихоньку прекратилась. Через серые облака пробивался закат, он разгонял серый цвет вокруг, но не на лице Малькольма. — Теперь еще одно, — добавила я. — Занятия мальчиков на чердаке должны прекратиться. — Почему? Они будут находиться достаточно далеко от нее и лишь по нескольку часов в день, — возразил он. — Мы не можем допустить того, чтобы мистер Чиллингуорт что-либо обнаружил, и мальчикам не следует знать, что она находится здесь. Вообрази, если маленький Кристофер вдруг обнаружит, что его мать находится взаперти? Мал и Джоэл поймут, что ребенок, который родится, будет их братом или сестрой. Они не должны знать о том, что Алисия беременна. — Это будет девочка, — сказал он, — это будет их сестра. — Сводная сестра, — поправила я. — Но они будут уверены, что она является их родной сестрой. Я не могу допустить того, чтобы мои сыновья узнали, что этот ребенок от их отца и жены их деда. Грехи и есть грехи. Даже твои щедрые пожертвования церкви не смогут искупить то зло, которое ты сотворил. — Я указала на него пальцем, как строгий учитель воскресной школы. Он покачал головой. Я сразила его; я почувствовала это, и это сразу придало мне уверенность. — А где они будут учиться? — Их следует отправить в школу, как остальных детей. Необходимо уволить мистера Чиллингуорта завтра и создать условия для дальнейшего общественного обучения, — ответила я, делая упор на слове «общественное». Он моргнул и посмотрел на меня ненавидящими глазами, но чем больше ненависти было в его взоре, тем больше радости я испытывала. — Что-нибудь еще? — язвительно спросил он. — Ты переведешь по одному миллиону долларов на счет каждого из детей на правах доверенности вплоть до достижения ими совершеннолетия. Он чуть не выскочил из кресла. — Что ты сказала? Ты с ума сошла. С какой стати я должен делать это? — Так они смогут распоряжаться своей жизнью, и ты не сможешь держать их под своей пятой, — констатировала я очевидную истину. — Я никогда не сделаю этого. Это была бы пустая трата денег. Как смогут мальчики такого возраста распоряжаться огромными деньгами? — Ты сделаешь это, причем немедленно. Подключи к этому своих адвокатов и подготовь все документы к концу недели. Они будут храниться у меня, — сказала я, помахав рукой в воздухе, говоря, что разговор окончен. — По миллиону долларов каждому? — он стал перед неизбежным фактом, не в силах что-либо изменить. — Считай, что это — штраф. Он уставился на меня уже не столько с ненавистью, сколько с удивлением, характерным для человека, узнавшего, что его соперник столь грозен. Мне показалось, что по странному стечению обстоятельств он вдруг стал уважать меня с этого момента, хотя не мог без гнева принять, что я требовала от него. — Что-нибудь еще? — спросил он, а в голосе звучали усталость и горечь собственного поражения. — Пока ничего. У нас с тобой слишком много работы. Я думаю, что не следует ее откладывать. Я не забуду никогда, с каким чувством я прошествовала по комнате и вышла из библиотеки. Казалось, я навсегда погрузила его во мрак, сделала своей тенью. Впервые в жизни мой высокий рост не был для меня проблемой, не волновал меня, так как я почувствовала себя на высоте собственного положения. Я избежала трагической участи для себя и даже оказалась в выигрыше. Малькольм, всегда добивавшийся своего и любое дело обращавший в прибыль, на этот раз вынужден был сдаться. Он проиграл гораздо больше, чем я. Я вышла в зал и взглянула на винтовую лестницу, что вела к лебединой комнате, где Алисия ожидала собственного приговора. Не Малькольм должен был сообщить ей об этом, а я. Именно я поднялась по лестнице; именно мне предстояло сообщить ей новости и передать распоряжения. Мне предстояло управлять событиями и людьми. Мне предстояло открывать ставни и впускать свет в Фоксворт Холл. Я стану закрывать двери, открывать окна, включать и выключать свет. Я стану решать, когда впускать солнечный свет и когда темноту. Я буду распоряжаться счастьем и радостью, печалью и горечью. Я открыла дверь в лебединую комнату без стука. Это подчеркнутое неуважение лишний раз доказывало мое превосходство. Алисия, которая только что приняла ванну и вымыла свои роскошные волосы, быстро укуталась в полотенце и потянулась за халатом. — Присядь, — приказала я. Она направилась к кровати и послушно села, как дитя. Я выдерживала паузу, а она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Затем я направилась к окну и посмотрела на усыпанное звездами небо. Дождь прекратился, и тучи двигались на восток. Зрелище быстро изменяющегося неба придало мне гораздо больше уверенности в собственных силах. Я почувствовала, что природа словно наделяет меня своей энергией. Я направилась к туалетному столику и посмотрела на ее богатую косметику. Все запахи были удивительно женственными. В воздухе витал дух любви и очарования. Казалось, это был волшебный туалетный столик. Любой гадкий утенок мог присесть за него и через несколько мгновений превратиться в очаровательную и соблазнительную женщину, которая разбивала сердца мужчин легким поворотом головы и нахмуренным лицом. Очевидно, что Малькольм, вдыхая эти запахи, грезил о нежной страсти. Аромат пронизывал воздух и после того, как Алисия выходила из комнаты или спускалась по лестнице. Малькольм, следуя за ней, трусил, как собачонка, опьяненная ароматом надежды. Все это должно было резко оборваться. Я обошла ее со всех сторон, чтобы посмотреть ей прямо в глаза. — Когда ты переселишься в северный флигель. — начала я, — ты не сможешь взять с собой никакой косметики, лишь самые необходимые вещи. Я хотела внушить ей, что все решалось от имени Малькольма. — Значит, мне придется жить в уединении до тех пор, пока не родится ребенок. Ты не изменишь своего решения? — спросила она, а в голосе звучала грусть поражения и безысходности. — Нет, — ответила я, — только на этих условиях вы с Кристофером сможете рассчитывать на наследство. Тебе придется делать то, что я прикажу. Она прижала руки к лицу, но не заплакала. — Тебе нужно как следует высушить волосы, иначе ты простудишься. А болезнь — это худшее, что может произойти с тобой. Она кивнула, по-прежнему пребывая в трансе. Глаза были пустыми, плечи ее ссутулились. Она взглянула на маленькие ручки, сложила их словно в молитве. Печать обреченности легла на ее лицо, но мне не нужно было искать слова сочувствия или ободрения. Я направилась к выходу. — Оливия, — заплакала Алисия. Она встала. — Я боюсь. — Спустя некоторое время ты успокоишься. Поверь моему опыту. И я вышла, оставив ее одну, казавшуюся такой маленькой и одинокой, с бледным лицом и по-детски выразительными глазами, в которых отразились ее страдания. Я с нетерпением приступила к выполнению намеченного плана. Я решила, что заточение Алисии начнется через три месяца, когда появятся первые признаки беременности. Это дало бы Алисии и мне время подготовить мальчиков к разлуке. Как-то в мае, уже обсудив все с Алисией, я решила сказать детям об этом. Мы вместе вошли в детскую. Там было солнечно и тепло, теплее всего в доме. Мал возился на полу, рядом с ним валялись детские книжки. Джоэл ползал на коленях, играя с машинками. Кристофер сидел, сосал палец и наблюдал за остальными мальчиками. — У нас для вас важные новости, — начала я. Алисия присела на кресло-качалку, сжимая руки в кулак и беспокоясь, словно маленькая птичка. — Что случилось, мама? — допытывался Мал. — Что-то очень печальное, я боюсь. Все трое подошли к нам вместе и уставились широко раскрытыми глазами на Алисию, которая готова была разреветься. — Можно я сама все скажу им, Оливия, — прошептала она. — Нет, — ответила я, — здесь я всем распоряжаюсь. Алисия покачивалась в кресле, и все мальчики забрались к ней на колени. Она обняла их всех вместе и прижала к себе, так что Кристофер заплакал, а за ним и остальные дети. — Алисия покидает нас, — повторила я. — Я тебе не верю, — закричал Джоэл. — И я, — сказал Кристофер, глядя широко раскрытыми глазами на плачущую мать. — Почему? — с болью в голосе спросил Мал. Он рос, становился рассудительным и в то же время чувствительным молодым человеком. В отличие от остальных мальчиков его возраста он свободно читал и писал, поэтому был на голову выше остальных. Он будет таким же высоким, как и Малькольм. — Почему? — снова спросил он. — Она сердится на нас? Кристофер прижался головой к груди матери. Алисия разрыдалась. Джоэл заткнул уши руками и сказал: — Алисия не может уехать, она должна сегодня играть со мной на пианино. Он был маленький и хрупкий ребенок, страдавший аллергией. Частичка пыли могла заставить его чихать и кашлять несколько часов подряд, чего терпеть не мог Малькольм. Мал слез с колен Алисии, подошел ко мне и посмотрел на меня снизу вверх, как солдат на своего генерала. — Почему? — закричал он изо всех сил. — Вы слишком маленькие, чтобы все понять, — сказала я, стараясь сохранять внешнее спокойствие. — Когда вы подрастете, то будете воспринимать все несколько иначе. Будь моя воля, Алисия осталась бы здесь навсегда. Но этого не хочет ваш отец. Внезапно лицо Мала сморщилось, и слезы градом потекли по его щекам. — Я ненавижу его, — закричал он. — Я ненавижу его! Я ненавижу его! Он никогда не разрешает нам делать то, что мы хотим! У Джоэля тоже началась истерика. Он непрерывно кашлял, и Алисия стала гладить его по спине, пытаясь успокоить, пока ее собственный сын прижимался к груди матери. — Пожалуйста, пожалуйста, — хрипел он, — можно нам поехать с ней? — Нет, — твердо ответила я. — Я — ваша мать. И вы останетесь со мной. — А Кристофер? — спросил Мал. — Кристофер побудет здесь немного, пока Алисия не устроится в новом доме, — объяснила я. При упоминании собственного имени Кристофер молча взглянул на меня и быстро на мать. — Мамочка, — заплакал он, его голос дрожал от ужаса. — Я не поеду с тобой? — Нет, солнышко, нет, — заплакала Алисия. — Но вскоре я вернусь за тобой, и мы будем всегда вместе. Это будет длиться недолго, Кристофер, любовь моя, дорогой мой сынок. За тобой будет ухаживать Оливия, а рядом будут Мал и Джоэл. — Затем она повернулась к моим сыновьям. — И помните, что я люблю вас всех и всегда буду любить вас. Душой я всегда буду с вами, следить за тем, как вы играете на пианино, чудесно рисуете или когда вы будете ложиться в кровать. Я буду целовать и обнимать всех вас. На следующий день я известила слуг о предстоящем отъезде Алисии. По выражению их лиц я поняла, что они об этом глубоко сожалеют. Когда я спускалась в гостиную, то слышала разговор Мэри Стюарт и миссис Штэйнер в столовой, когда они накрывали на стол к обеду. Стоя за дверью, я прислушивалась к их разговору. — Свет уходит из этого дома, — заметила миссис Штэйнер. — Поверь мне. — Мне так жаль, что она уезжает, — сказала Мэри. — Она всегда улыбается нам, не то, что эта высокая. Значит, так они различают нас, подумала я. Эта высокая. — По-моему, высокая добилась своего. Она не терпела молодую миссис Фоксворт с самого первого дня и захотела избавиться от нее, как только Гарланд Фоксворт умер. Ее нельзя за это винить. Я бы не пожелала видеть в доме красивую молодую женщину, которая каждый день попадается на глаза моему мужу. Особенно, если меня саму Бог красотой обделил, — сказала миссис Штэйнер, делая ударение на последней фразе. — Это уж точно, — произнесла Мэри. Я была убеждена, что она улыбнулась при этих словах. Даже в голосе ее звучала улыбка. Я счастлива избавиться от всех вас, подумала я и решила как можно скорее сообщить им о том, что услуги их больше мне не нужны. В один из дней я пригласила всех их: Мэри, миссис Штэйнер, миссис Уилсон и Лукаса. Я сидела на кресле с высокой спинкой, руки свободно лежали на ручках кресла, голова была плотно прижата к спинке, волосы были уложены в пучок на затылке, напоминая при этом Коррин. Я беседовала с ними, словно королева со своими подданными. — Как вам известно, — начала я, — миссис Гарланд Фоксворт покидает Фоксворт Холл в следующем месяце. Она уедет на некоторое время, но вернется лишь за тем, чтобы забрать сына и уехать навсегда. Я все тщательно продумала и решила, что ваши услуги нам больше не понадобятся. Миссис Уилсон побелела от испуга. Миссис Штэйнер кивнула, ее глаза сузились, как будто она все это предвидела. Лукас и Мэри Стюарт странно разволновались. — Наши услуги? Это значит, что вы всех нас отпускаете? — спросила Мэри с недоверием. — Да. Однако, я распорядилась, чтобы вам всем было выплачено выходное пособие в размере двухгодичного жалования, — добавила я, дав понять, что именно моя щедрость предоставила им такой подарок. — Когда нам нужно уехать? — спросила ледяным голосом миссис Штэйнер. — Вам следует отбыть в тот же день, когда уедет миссис Гарланд Фоксворт. Началась подготовка к переселению Алисии из лебединой комнаты и упаковке тех вещей, которые не понадобятся ей во время вынужденного заточения. Я руководила ее приготовлениями, одобряя или не одобряя отобранные ею вещи, каждую сорочку и юбку, которые она собиралась взять с собой. — Тебе не следует брать с собой нарядные платья, — сказала я, увидев, как она прижимает к груди изящное голубое платье, стоя перед зеркалами. — Ты ведь пока не будешь ходить на балы и не сможешь регулярно стирать и чистить одежду, как прежде. Кое-что из того, что ты не сможешь выстирать в ванне, я буду уносить с собой, поэтому не следует брать ничего лишнего. Она печально взглянула на свои наряды. Я не смогла поверить, какими несметными богатствами она обладала. Меня удивила та расточительность, с которой она растрачивала состояние Гарланда. Неужели она считала себя ходячим журналом моды, который должен был полностью обновляться каждый сезон? Эта расточительность и тщеславие стали причиной того, что случилось с ней. — Но мне приятно сознавать, что я красиво выгляжу, — сказала Алисия. — Ты не скоро сможешь все это снова надеть, — добавила я. — Но у меня не осталось широких платьев для беременных, Оливия. Я их все раздала благотворительным учреждениям после рождения Кристофера. Что же я буду носить в период беременности? — Я дам тебе кое-что из моего гардероба. — Но твои платья… такие большие, Оливия. — Не все ли равно, как ты будешь выглядеть в этой комнате, Алисия? Ты будешь встречаться только со мной. Поэтому, дорогая, тебе совсем не потребуются наряды, чтобы завлекать мужчин. Платья должны быть лишь удобными и теплыми. Ее облик, утонувший в моих платьях, сшитых для периода беременности, заставил меня улыбнуться. Теперь ей предстоит увидеть, что ее великолепие не отражается больше в зеркале. Отныне она тоже будет неуклюжей и совсем непривлекательной. А мои платья периода беременности были самыми подходящими для нее. Ведь в конце концов, она вынашивала моего будущего ребенка. — Разумеется, — добавила я, — такие наряды буду носить и я. Она испуганно посмотрела на меня. Неужели она до сих пор ничего не поняла? Неужели она считала, что я по-прежнему буду появляться в обществе в своем прежнем виде и внезапно объявлю всем в один прекрасный день, что я родила ребенка? Как же она простодушна и наивна! В ней не было ни лукавства, ни притворства даже тогда, когда это требовалось для ее спасения. — О, — сказала она, наконец, осознав все до конца. Она бросила прощальный взгляд на свои наряды. Затем я отобрала все самое необходимое для нее, что могло уместиться в один саквояж и два чемодана. Печаль воцарилась в Фоксворт Холле в тот день, когда Алисия инсценировала свой отъезд. Был хмурый, дождливый день, казалось, что небо плакало вместе с детьми. Хотя стоял первый летний день, в доме царил пронизывающий зимний холод. Прислуга, которая упаковывала свои чемоданы, стояла в холле, когда Алисия спускалась за мной по лестнице, неся в руках чемодан. Никогда прежде не видела я такого взгляда у нее, маленького и серого, как у печальной мышки. Я настаивала на том, чтобы дети оставались в детской. Я не хотела устраивать представление, выдержанное в эмоциональном ключе. Кристофер в эти дни был безутешен, и мои мальчики также были крайне измучены. Но я настояла на том, чтобы на этом горьком спектакле присутствовал Малькольм. Когда мы спустились по лестнице, я вручила Малькольму саквояж, и он неловко схватился за него. Глаза Алисии были полны слез, когда она подошла попрощаться со всеми, поскольку она действительно расставалась со всеми навсегда. Она осмотрела огромный зал как человек, знавший наверняка, что не скоро еще вернется сюда. Игра ее была убедительной, поскольку она лишь наполовину играла. Она сможет все это увидеть вновь по возвращении, но лишь на короткое время, по пути в северный флигель. Она попыталась обнять миссис Штэйнер, но я удержала ее, и мы направились к ожидавшему нас автомобилю. — Времени для сентиментов нет, — добавила я. Внезапно она обмякла в моих руках. — Пожалуйста, разреши мне еще раз вернуться сюда и попрощаться с Кристофером, — умоляла она меня. Малькольм зашептал: — Я что, обязан присутствовать при этой истерике? — Посади ее в экипаж, Малькольм, — приказала я. Алисию пришлось нести почти что на руках до машины. Как только погрузили весь багаж, я постучала по окну и приказала шоферу отправляться. Шины разбрызгивали мокрую грязь, и машина покатилась. Вдруг позади меня раздались крики, дверь дома распахнулась, и мальчики выбежали на крыльцо, вырываясь из объятий слуг. Впереди бежал Мал и тянул за собой Джоэля и Кристофера. Некоторое время они бежали по дорожке за автомобилем, кричали и плакали. — Забери своих сыновей, Малькольм, — приказала я, — всех. УЗНИК И НАДЗИРАТЕЛЬ

В ту же ночь, после того, как все слуги уехал и, Алисия вернулась. Экипаж подъехал в темноте. По небу все еще плыли тучи, застилая и луну, и звезды. Казалось, что свет исчез во всем мире. Малькольм и я ждали ее в вестибюле, точно так же, как ожидали приезда отца и Алисии в тот далекий день. Уставшие мальчики легли спать, связанные отныне общим горем — отъездом Алисии и наступившим одиночеством. Мне искренне хотелось утешить их, быть матерью маленькому Крису и утешением для собственных детей. Я хотела, чтобы они любили меня так же, как ее. Я понимала, что не смогу быть такой же веселой и жизнерадостной, как она; я не умела прыгать, скакать с ними и играть в эти глупые игры. Но я по-своему любила их и воспитала бы их сильными и благородными молодыми людьми. Когда они станут старше, то смогут оценить те ценности, которые я в них заложила. — Который час? — спросил Малькольм. Я показала пальцем на часы, которые висели на противоположной стене, не проронив ни слова. В доме было тихо и спокойно, за исключением тиканья старинных часов деда, да шума оконных рам под порывами ветра, что пробивался сквозь оконные щели. Малькольм аккуратно сложил газету, чтобы просмотреть колонки биржевых новостей. Мы сидели больше двух часов, погруженные в полное безмолвие. Если бы кто-нибудь из нас глубоко вздохнул, другой бы удивленно посмотрел на него. За последние полчаса муж лишь раз сделал замечание по поводу одной из его акций, которая поднялась на десять пунктов. Вероятно, он лишний раз давал мне понять, насколько умнее он распорядился моими деньгами. Внезапно я увидела свет от автомобильных фар в темноте. Машина подъезжала к дому. Малькольм не пошевелился. — Она вернулась, — сказала я. Он что-то проворчал. — Кто, по-твоему, займется этим? Лукас уволился, или ты забыл, что сегодня мы рассчитали всех слуг, и до завтрашнего дня у нас не будет нового водителя. Я встала и направилась к двери. Алисия медленно вышла из машины, неохотно, словно предчувствуя, что ожидает ее в Фоксворт Холле. Было заметно, что поездка измучила ее. Она не могла скрыть своего волнения. Водитель вынес ее чемоданы. — Оставьте все, — приказала я водителю. Дальше оставаться на улице было уже невозможно. — Мой муж внесет их. Позади меня на ступеньках выросла фигура Малькольма. Я взяла маленький чемодан Алисии. — Как мой Кристофер? — тотчас спросила она, выйдя из машины. — Кристофер теперь находится под моей ответственностью, — коротко ответила я. —Он уже в своей постели. — Я взяла ее под руку и проводила к парадной лестнице. — Направляйся сразу в северное крыло, — приказала я ей, — и двигайся как можно тише. Нельзя будить мальчиков. Она не ответила. Она шла медленно, как приговоренный к казни преступник, останавливаясь лишь ненадолго рядом с Малькольмом, который должен был нести ее саквояж и большой чемодан. Осторожно ступая, мы словно привидения прошли по безмолвному, тускло освещенному фойе. Громче всего звучал шелест платья Алисии, когда мы, миновав холл, направились в северное крыло, минуя коридоры и мрачные, пустые комнаты Фоксворт Холла. Она остановилась перед дверью комнаты в конце коридора. Я нетерпеливо окликнула ее. Неужели она считает, что ей одной тяжело и грустно? — Если ты не войдешь немедленно, — сказала я, — то потом это будет сделать еще труднее. Она впервые с ненавистью посмотрела на меня. Разумеется, не в последний раз. — Я размышляла об этом по пути на станцию, в поезде и на обратном пути, — сказала она. — Я полагаю, что ты упиваешься всем этим. Ее глаза сузились. — Я наслаждаюсь? — отступив вправо, я словно окутала ее своей тенью. Она отпрянула назад, словно мой вес придавил ее. — Наслаждаюсь тем, что пытаюсь изобразить, будто твой ребенок — это мой ребенок? Наслаждаюсь сознанием того, что мой муж изменял мне, и не один раз? Наслаждаюсь тем, что увольняю самую послушную и преданную мне прислугу, на подготовку которой я потратила столько лет? Наслаждаюсь тем, что лгу моим детям и твоему сыну, наблюдая за тем, как он глотает слезы и сильно мучается до тех пор, пока силы его не иссякают, а затем его насильно приходится укладывать в постель? Мой голос сорвался и перешел на крик. Ее глаза расширились, лицо сморщилось, губы задрожали. — Прости меня, Оливия. Я просто хотела… — Мы не можем бесконечно стоять и беседовать здесь, пока я буду держать в руках этот саквояж, — ответила я. — Вот и Малькольм идет с чемоданом. — Да, да, извини, — повторила она, открывая дверь. Я оставила зажженной лампу на столе между двумя кроватями. Она отбрасывала слабый желтоватый отблеск на громоздкую темную мебель. Моим единственным пожертвованием был красный восточный ковер с золотой отделкой. Он в какой-то мере скрашивал уныние и тоску этой комнаты, которая была довольно большой, но тесной вследствие огромного количества мебели. На чердаке я нашла две картины, подходящие по случаю, и повесила их на стенах, которые были оклеены обоями кремового цвета с оттенками белого. Одно полотно изображало демонов, изгоняющих голых людей из подземных пещер, на другом неземные чудовища пожирали грешные души в аду. Оба полотна были ярко красного цвета. Она сразу направилась к кровати направо и стала раздеваться. Мы обе вздрогнули и оглянулись, когда Малькольм уронил чемодан справа от входа. Я словно поторапливала его своим взглядом. — Я принесу другой чемодан, — сказал он, и в голосе его сквозило возмущение от того, что ему приходится таскать багаж. Он тяжело дышал, на лбу выступил пот. — Побыстрее, — попросила я, еще более усиливая его возмущение. Он вспыхнул и ушел. — Как я буду здесь питаться? — спросила Алисия. — Я буду приносить тебе еду, после того как мы поедим. Так слуги ничего не смогут заподозрить. — Но повар… — У нас не будет повара, пока ты не уедешь. Я буду поваром. Она наклонила голову и широко раскрытыми от удивления глазами посмотрела на меня. — Не смотри на меня так. Я привыкла готовить в доме моего отца. — Я вовсе не хотела сказать, что ты не умеешь готовить; я лишь удивилась, что ты согласилась на это. И тут я вдруг вспомнила, что ни разу за все время нашей совместной жизни в Фоксворт Холле она не говорила о том, что умеет готовить. Мать испортила ее, никогда не давая ей возможности поработать на кухне и чему-нибудь научиться. А затем появился Гарланд, который лишь подлил масла в огонь. Она ни разу не пошевельнула и пальцем в доме. — Теперь ведь выбор не богат, разве не так? — Она отвернулась. — Разве не так? — повторила я. — Нет, вероятно. — Конечно, я не буду готовить деликатесы, как в тех изысканных ресторанах, где вы всегда обедали с Гар-ландом, — отрезала я. Я подошла к двум окнам и плотно закрыла шторы. — Я ничего особенного и не требовала, — ответила она. Итак, она уже начала терять свою мягкость, тактичность, оболочку невинности. — Еда будет питательной, учитывая твое нынешнее состояние. Это ведь самое важное, не так ли? Она быстро кивнула. — О, Оливия, чем я буду здесь заниматься? — спросила она, оглядываясь по сторонам. — Я ведь умру со скуки. — Я буду приносить тебе журналы. Прислуге, впрочем, будет все равно, кому они предназначены, а я постараюсь навещать тебя при первом удобном случае. Она была мне признательна за это. — Я хотела бы иметь радиолу или приемник. — Исключено. Такой шум многие смогут услышать. — Я посмотрела на нее широко раскрытыми глазами, как на маленького ребенка. — А если я возьму его наверх, на чердак? — продолжала умолять меня Алисия. Я обдумала это предложение. — Да, возможно, ты права. Я достану тебе приемник и радиолу. Кипа твоих пластинок по-прежнему находится внизу. Во всяком случае, никто их не слушал. Ни Малькольм, ни я не любили новую джазовую музыку, которой она наслаждалась. Вероятно, нам не следовало оставлять их, когда мы упаковывали ее вещи. По счастью, никто из наших старых слуг этого не заметил. — Спасибо тебе, Оливия, — сказала Алисия. Она уже поняла, что я предоставила ей маленькие радости и удовольствие, чего при случае она может легко лишиться. Я помогла ей распаковать чемодан и уложить одежду в шкаф. В это время вернулся Малькольм с большим чемоданом. Он бросил его на пол и остановился в дверях, глядя на нас. — Это все, Малькольм, — сказала я, отпуская его, как отпускала бы любого слугу. Его лицо побелело, и он закусил нижнюю губу. Я увидела ярость в его глазах и почувствовала его разочарование. Он колебался. — Ты что-нибудь хотел сказать на прощание? Может быть, извиниться? — Нет. Ты уже все сказала, что следовало, — добавил он, развернулся и гордо вышел из комнаты. Я услышала, как гулко отдавались его шаги по коридору. Когда я повернулась к Алисии, то увидела ее пристальный взгляд. — Я уже дала ему понять, что лучше держаться подальше от этой комнаты, пока ты находишься здесь, — сказала я. — Вот и хорошо, — ответила она, и на лице ее появилась улыбка облегчения. — Однако, я не столь наивна, чтобы верить его словам. Я сужу по тому, как он смотрит на тебя. Она посмотрела на дверь, словно ожидая увидеть там Малькольма в подтверждение моих слов. — Конечно, он… — Ты должна понять, моя дорогая, что ты будешь уязвима, одна в этой комнате, отделенная толстыми стенами от всего остального мира. Ты не сможешь никого позвать на помощь; тебе нельзя будет разоблачать себя. Куда ты сможешь убежать? — я воздела к потолку свои руки и направилась от одной стены к другой. — Вверх на чердак? Это будет еще хуже. — Но ведь ты узнаешь, если что-нибудь… — Ночью, когда я засну, он сможет прокрасться по темным коридорам босиком, и если он войдет сюда, ты не сможешь закричать и привлечь внимание к себе. Представь себе, если Кристофер обнаружил бы, что ты прячешься здесь, — сказала я. — Я закрою дверь, — быстро ответила она. — Ты и раньше закрывала дверь, моя дорогая. Закрыв все двери в Фоксворт Холле, ты не сможешь выгнать отсюда Малькольма Нила Фоксворта. — Что же мне делать? — казалось, она сходит с ума. — Когда мы обсуждали с тобой все детали плана, то я просила тебя как-нибудь изменить свою внешность, чтобы стать непривлекательной для того, чтобы не напоминать ему о случившемся, — усмехнулась я. Алисия уставилась на меня. Я схватила ее за волосы. — Мне жаль, но другого выхода нет. — Ты уверена? Ты действительно в этом уверена? —Да. Она снова принялась беззвучно плакать. — Садись за стол, — приказала я ей. Она уставилась на стул, словно готовилась идти на эшафот, встала, подошла к нему и села, сложив руки на коленях, с глазами, полными слез. Я взяла большие ножницы из кармана своего пуловера и встала позади нее. Вначале я распустила ее волосы, расчесала пряди и пригладила их. Они были мягкими и шелковистыми, манили к себе. Я представила, как Малькольм часами разглаживал ее волосы, когда грезил рядом с нею. Мои волосы, как бы я за ними не ухаживала, никогда не были столь роскошными и ни разу не возбудили Малькольма, я не припомню ни одного из наших немногих свиданий, которые и любовными-то назвать было нельзя, когда бы он хотя бы прикасался к моим волосам. Я намотала локон на кулак левой руки и сильно натянула его. Она сморщилась из-за того, что я была слишком груба. Затем я ухватилась ножницами за ее пряди и начала подрезать их, обрезая волосы как можно более неровно и короче, чтобы они отрастали неравномерно. Когда я закончила пытку, слезы градом потекли по ее щекам, но она не проронила ни звука. Я аккуратно сложила все отрезанные локоны в шелковую наволочку, обвернула их и завязала на наволочке узел. Когда я закончила, она прижала ладони к вискам и издала протяжный, скорбный крик. — Тебе известно, что они снова отрастут, — сказала я, как можно теплее. Она повернулась и посмотрела на меня полными ненависти глазами, но в ответ я лишь улыбнулась. Стрижка сразу изменила ее внешность. Теперь она была больше похожа на мальчика: венец ее красоты исчез. Меня словно обжигал пламень ее глаз. — Если Малькольм и взглянет на тебя сейчас, он уже не испытает прежних чувств, ведь так? Она не ответила. Она просто смотрела на себя в зеркало. А спустя мгновение она уже разговаривала скорее со своим отражением, чем со мной. — Это все похоже на дурной сон, — сказала она. — Утром я проснусь, рядом со мной будет Гарланд. Это все лишь сон, Оливия? — Боюсь, что нет, дорогая. Тебе лучше не сидеть так и не делать вид, что ничего не произошло. Завтра ты проснешься в этой комнате и столкнешься с жестокой правдой. Большинству из нас приходится испытывать это каждый день. Чем ты сильнее, тем меньше ты зависишь от грез. Она неохотно согласилась, на лице ее отразилось полное смятение. Я, казалось, читала ее мысли. — Гарланд не испытал бы радости при виде того, что случилось со мной. Кристофер и я были смыслом его жизни. Подумать только, мой сын спит в том же доме, что и я, а обо мне ничего не знает и не сможет узнать. Это слишком жестоко, слишком жестоко. У Алисии снова потекли слезы. — Ну что ж, будь что будет. Мне пора идти, — сказала я. — Завтра я приду к тебе раньше, чем обычно, потому что новая прислуга прибудет лишь к середине дня. Я собрала связанные в узел роскошные волосы и направилась к двери. — Оливия, — тихо позвала она меня. — Да, дорогая? — обернулась я к ней. — Не могу ли я сохранить локон; всего лишь маленький локон своих волос? Я милостиво вручила ей яркий каштановый локон. — Я не верю, что ты ненавидишь меня, — сказала она, — ведь так? Я увидела страх в ее глазах. — Конечно, нет, Алисия. Я ненавижу лишь то, чем ты стала, точно так же, я уверена, ты ненавидишь себя. Затем я открыла дверь и вышла в коридор. Тихо закрыв за собой дверь и повернув ключ в замке, я словно замуровала ее. Звуки ее плача затихли в темноте коридора, так как я отключила свет. Тень, отброшенная окном, пролегла как черная стена между Алисией и ее спящим сыном, который будет ждать ее в мире света и движения снаружи. Я быстро прошла через зал, пока не подошла к своей комнате. Судя по звукам, раздававшимся внизу, Малькольм еще не ложился спать, вероятно, работал за письменным столом в библиотеке. Я представила, как он сидит там и с ненавистью глядит на входную дверь, возможно, ожидая моего появления. Но мне было уже неинтересно вести с ним переговоры. Все, чему суждено было случиться, случилось. Я измучила сама себя и направилась было в спальню, но вдруг остановилась перед трофейной комнатой. Какая-то злорадная месть зародилась во мне и сразу понравилась. Я открыла дверь, включила свет и направилась к письменному столу, за которым любил сидеть Малькольм, оставаясь наедине. Я поместила наволочку с роскошным шиньоном из волос Алисии прямо в центр стола и развязала узел, так что роскошные каштановые пряди лежали словно напоказ. Затем я повернулась, пошла обратно к двери, посмотрела вновь на зрелище изувеченных волос на столе, улыбнулась про себя и потушила свет. Некоторое время я стояла, прислушиваясь к звукам и голосам в доме. В эту ночь каждый скрип многократно усиливался. Ветер словно укутывал этот огромный дом, бешено кружился, словно перевязывал его невидимой веревкой. Потребуется много солнечных летних дней, чтобы растопить ледяную корку, покрывшую этот дом, подумала я. И все лето Алисии придется сидеть в темной, душной комнате под самым чердаком в ожидании появления ребенка, которого она не хотела, и матерью которого ей не суждено было стать. Это было похоже на тюремное заключение, где я исполняла роль надзирателя. Мне совсем не нравилась эта роль, но Малькольм утвердил меня на эту роль, и я знала, что смогу победить его лишь тем, что исполню ее лучше, чем он мог бы подумать. Ему еще придется пожалеть об этой ночи, о том, какое зло он мне причинил и о том, что он заставил меня сделать для нее. Я быстро прошла в спальню и бросилась в постель, которая стала моим единственным убежищем от сумасшествия Фоксворт Холла, что по иронии судьбы было одинаково справедливым для нас обеих, Алисии и меня. Проходили недели, которые текли мучительно медленно, особенно для Алисии. Каждый день, стоило мне войти в комнату, она умоляла меня привести ей Кристофера. — Если не сюда, — просила она, — то разреши ему постоять за окном, чтобы я могла полюбоваться на него, я не могу больше выносить нашей разлуки. — Кристофер уже свыкся с тем, что ты уехала. К чему расстраивать его? Если бы ты любила его, Алисия, ты ничего не стала бы менять. — Оставить все как есть? Я его мать. Сердце мое разрывается. Неделя здесь протекает словно год! По утрам она жаловалась на тошноту. Вечерами она оплакивала маленького Кристофера. Она очень уставала, и все чаще я заставала ее лежащей на кровати в одежде и глядящей в потолок. Ее розовые щеки побледнели, и она стала отказываться от пищи, которую я ей приносила, а лицо ее принимало суровое выражение. Через 2 месяца после начала заточения в этой комнате у нее появились темные крути под глазами. На голове у нее была шаль. Когда бы я ни вошла к ней, она не расставалась с нею. Наконец, я спросила почему. — Я не могу смотреть на себя такую в зеркало, — отвечала она. — Почему бы тебе просто не задернуть зеркало? — посоветовала я, хотя знала, что у каждой женщины есть тщеславие, а у женщин, подобных Алисии, его хоть отбавляй. Несмотря на то, что она перестала пользоваться косметикой, и волосы ее были коротко подстрижены, я знала наверняка, что каждый вечер она садится перед зеркалом, воображая, что находится в спальне и вот-вот к ней постучится Гарланд, а, может быть, она решала, что будет делать с волосами, когда они снова отрастут, и она окажется на свободе. Наконец, она приняла мое предложение и закрыла зеркало простыней. Разрушение ее красоты было лишь одной из сторон горькой реальности, которой она старалась избегать. Однако, стоило мне войти с подносом и увидеть здесь простыню, как я сделала вид, что ничего не заметила. Она посмотрела на меня со своей кровати глазами, полными гнева и тоски. На ней уже не было шали; это было уже не обязательно, так как зеркало было занавешено. — Я уже подумала, что ты забыла принести мне обед, — принялась она обвинять меня. Снова в речи ее появилась резкость. В бешенстве она делала ударение на согласных, а все фразы произносила с падающей интонацией, почти по-мужски. — Обед? Вот твой завтрак, Алисия, — поправила я ее. Что-то осознав, она вдруг испугалась и удивилась. — Только завтрак. — Она посмотрела на маленькие часы, отделанные слоновой костью, которые стояли на шкафу. — Завтрак? — переспросила она. Она медленно села на кровати и посмотрела на меня испуганными голубыми глазами. Она наверняка считала меня тюремщиком. Чего бы она теперь не захотела, ей приходилось спрашивать моего разрешения. Ее жизнь больше ей не принадлежала. — А как мой Кристофер? Он скучает по мне? Он спрашивал обо мне? — требовала она немедленного ответа. — Иногда, — говорила я. — Мальчики стараются отвлечь его от этих мыслей. Она кивала, пытаясь воссоздать в памяти его образ. Я тоже представила себе его, златокудрого Кристофера, на лице которого вновь появилась счастливая улыбка после первых нескольких месяцев грусти и разлуки с матерью. В его глазах вновь заговорила радость, когда вечером перед сном я читала ему его любимую сказку. Я уже потихоньку стала считать его своим сыном. Вместе с моими мальчиками он играл в детской. Мал и Джоэл обожали его. Он словно был воплощением всей лучеезарной красоты матери в ее самые счастливые дни. Но та солнечная радость не была соблазнительной, как у матери, она была ясной и открытой, страстной и невинной. Он любил меня гораздо нежнее моих со-бственных детей. Иногда я опасалась этого, потому что в жилах Мала и Джоэля текла кровь Малькольма. Каждое утро он подбегал ко мне с криком: — Я хочу тысячу поцелуев и тысячу объятий! Вот и вчера, когда я укладывала его спать, он посмотрел на меня ясными голубыми глазами и спросил: «Можно я буду иногда называть тебя мамочкой?» Разумеется, я ничего не рассказала Алисии об этом. Вместо этого я старалась обращать ее внимание на саму себя. — Сегодня ты одета неряшливо, Алисия. Тебе следует тщательнее следить за собой, — упрекала я ее. Она резко поворачивалась ко мне, говоря сквозь зубы: — Это потому, что все дни я провожу в этой… этой уборной. — Это больше, чем уборная. — Солнечный свет поступает сюда из небольших окон здесь и наверху. Вчера я грелась в лучах солнца, пока оно не ушло, но потом я осталась в тени. Я чувствую себя словно цветок, который истосковался по солнцу, цветок, который чахнет в уборной. Вскоре я засохну и умру, и ты заложишь меня между страницами книги, — добавила она голосом, в котором смешивались гнев и жалость к самой себе. — Тебе осталось пробыть здесь совсем недолго. Не надо без толку нагонять на себя тоску, — добавила я безразличным голосом. Это еще больше разозлило ее. — Можно мне выйти погулять ненадолго? Ты сможешь на время увести мальчиков из дома и… — Не забывай о слугах, Алисия. Что я им объясню, если они увидят тебя здесь? Что я скажу им в ответ на вопрос, откуда ты появилась? Кто ты? Где ты была, и почему ты вернулась? А что я скажу мальчикам, если они узнают об этом? То, о чем ты просишь, невозможно, просто невозможно. — Она кивнула. — Мне жаль, конечно, но я надеюсь, ты все понимаешь? Она посмотрела на меня критически, а затем кивнула. — Поверь мне, никто не испытывает от этого никакой радости, а меньше всех я. Думай о будущем, и ты переживешь настоящее, — посоветовала я. Вдруг ей в голову пришла новая идея. — Отошли всю прислугу домой, — попросила она, — на день-два. Дай им отпуск на выходные. — Лицо ее загорелось. — Это все, чего я прошу, день или два на свежем воздухе. Пожалуйста. — Ты говоришь чушь. Я бы посоветовала тебе взять себя в руки, — решительно возразила я. — Ты так быстро заболеешь и потеряешь ребенка. Теперь поешь сама и накорми своего будущего ребенка, — добавила я и вышла из комнаты, прежде чем она смогла ответить. Когда я вернулась к ней уже вечером, чтобы накормить ее ужином, она совершенно изменилась. Она приняла ванну и переоделась в приятную голубую сорочку. При этом она сидела на кровати, словно на заднем сиденье автомобиля во время поездки. — О, — сказала она, увидев меня, — сегодня мы в ресторане. Что мы будем есть? Она изображала поездку в автомобиле вместе с Кристофером. Я была поражена, но ничего не ответила. Она посмотрела на меня с надеждой, что я стану соучастником этой фантазии. Я поставила поднос на стол и наблюдала за тем, как Алисия продолжала играть этот спектакль, поднимаясь и приближаясь к столу, словно стол находился в ресторане. Она выглядела свежее и радостнее. Ко мне она относилась, как к официантке в ресторане. Вдруг я поняла, что во всем этом было нечто странное. Она не изображала все это, она действительно совершала путешествие. Она вела себя так, словно меня не было в комнате, или рядом с ней был кто-то незнакомый. Мне это не нравилось, но я не знала, что делать. Она отпустила меня со словами «Заберите все это», показывая на грязные тарелки. Она принялась кормить воображаемого Кристофера, приговаривая, что после ресторана они поедут в парк, где посмотрят животных и покатаются на каруселях. Я поняла, что чердак представлял воображаемый парк. На ней было надето самое красивое из всех платьев, которые я разрешила ей взять с собой. Живот у нее был еще достаточно мал, и она легко влезала в свои прежние наряды, она оторвала полоску бежевой ткани и привязала ее как ленту к своим обрезанным локонам. — С тобой все в порядке? — спросила я. Она остановилась. — Извини меня, Кристофер. Официантка хочет о чем-то спросить меня. В чем дело, официантка? — спросила она напевным голосом. Я натянула краешки губ и выпрямилась. Она безумно улыбалась. Неужели она думала, что я собираюсь играть с ней в эти шарады? Я не стала повторять свой вопрос, но вместо этого развернулась и понесла поднос с тарелками к двери. — Она сказала, что у них нет мороженого, — сказала Алисия своему воображаемому сыну. — Но не переживай. Возможно, мы найдем кафе-мороженое в парке, поэтому мы уже никогда больше не вернемся в этот ресторан, не правда ли? Я услышала ее смех за своей спиной, когда я закрывала за собой дверь. Сумасшедшая, подумала я, и впервые с того времени, когда она появилась в Фок-сворт Холле, мне нестерпимо захотелось, чтобы она уехала скорее. Представление продолжалось. Комната в самом конце северного крыла стала сценической площадкой для Алисии. Иногда, придя туда, я заставала ее вместе с сыном в машине; иногда они ехали на пароме. Несколько раз они поднимались на чердак. Там она слушала пластинки и изображала кукольный спектакль. Она изготовила двух кукол из своих носков и ставила кукольные спектакли. Всякий раз при моем появлении она обращалась ко мне по-разному. Либо я была официанткой, либо билетершей в кукольном театре, инженером на пароме… кем угодно, но только не Оливией. Я уже не видела больше страха в ее глазах при наших встречах. Она смотрела на меня с улыбкой ожидания, очевидно, желая узнать мою реакцию на ее представления. Так продолжалось довольно долго, пока, наконец, однажды, зайдя к ней, я увидела, что она сняла простыню с зеркала. Она уже не боялась смотреть на себя в зеркало и гладить воздух, словно ощущая свои прежние роскошные пряди. По иронии судьбы к ней вернулся ее прежний очаровательный персико-кремовый цвет лица. Я знала, что некоторые женщины хорошеют во время беременности. Я не относилась к числу таких женщин, но Алисия оставалась по-прежнему очаровательной во время всей беременности, как прежней, так и нынешней. — Что ты делаешь? — спросила я ее, и она повернулась ко мне, оторвавшись от зеркала. Видимо, она не слышала, как я вошла. — О, Оливия. Гарланд как-то говорил, что у Венеры не было столь роскошных волос, как у меня. Можешь себе представить? Мужчины иногда нелепы в своих комплиментах. Они и не представляют, как это может испортить женщин. Я позволила ему говорить и дальше. Почему бы и нет? А что в этом плохого? Венере, во всяком случае, хуже от этого не будет. Она засмеялась. Также весело, как и в ту пору, когда Гарланд был жив. Она сходит с ума, подумала я. Просидев в заточении столько времени в период беременности, она не могла не сойти с ума. Но в этом не было моей вины. Этот грех лежал на Малькольме, как и многие другие. Она должна была родить ему дочь, и он ее получит. Возможно, он предвидел, что все произойдет именно так и даже ожидал этого. Она родит ему ребенка, и это будет его ребенок. Но это не принесет ей большого состояния. Ее можно было бы заставить пойти на уступки. У него будет все — ребенок, деньги и свобода от Алисии. Мы усыновим Кристофера. Такая перспектива напугала меня. Снова Малькольм Нил Фоксворт добьется своего, победит всех, даже меня. Я не могла этого допустить. — Алисия, Гарланд умер. Он уже не сможет отвечать тебе. Прекрати этот спектакль, пока ты не сошла с ума. Ты меня слышишь? Понимаешь? Она стояла передо мной с улыбкой на губах. Она слышала лишь то, что хотела слышать. — Нет ничего, чего бы он не мог купить мне или; сделать для меня, — сказала она. — Это ужасно, я знаю; но от меня требуется лишь сказать, что мне нужно, и на следующий день эта вещь будет у меня. Я ужасно испорчена, но этому ничем помочь нельзя. Как бы то ни было, Гарланд утверждает, что ему нравится портить меня, — добавила Алисия, поворачиваясь к зеркалу и проводя гребешком по воздуху. — Он говорит, что ему доставляет удовольствие портить меня, и я не могу отбирать у него это удовольствие. Ну, не чудо ли это? — Я принесла тебе одежду на время беременности, Алисия, — сказала я, стараясь вернуть ее к реальности, и положила одежды на кровать. — Посмотри и отбери, что тебе нужно. Эти платья не следует больше носить. Она не шелохнулась. — Алисия! — Прошлой ночью Гарланд сказал, что… Алисия, не проси у меня луну, иначе я сойду с ума, пытаясь достать ее для тебя. — Она рассмеялась. — Мне попросить у него луну, Оливия? — Вот одежда на время беременности, — еще раз напомнила я. Она меня не слышала и не замечала. Я вышла из комнаты, ожидая, что она сама увидит одежду и решит, что с ней делать. Вечером, лежа в кровати, я размышляла над ее безумными похождениями. Конечно, она стремилась изобразить, будто эти события происходят в настоящее время. Но в ее высказываниях о Гарланде было нечто большее, нежели безумие; это был суеверный страх, что он действительно приходит к ней по ночам. Вдруг в голову мне пришла отчаянная мысль, что, если Малькольм нарушил мое распоряжение и тайно посещал се? А она, глядя на него, продолжала считать, что это — Гарланд? И он, воспользовавшись ее психи-ческим расстройством, тайно приходил к ней по ночам, когда я ложилась спать? Она не смогла бы понять, что человек, которого она обнимала, не Гарланд, а Малькольм. Эта мысль не дала мне заснуть спокойно. Как-то ночью мне послышались шаги в коридоре. Когда я выглянула, Малькольма не было видно. Но он мог легко спрятаться за углом, а затем убежать в северное крыло. Я надела ночную сорочку, шлепанцы и тихо вышла из комнаты. Я хотела пройти в северное крыло, открыть дверь к ней в комнату, но тут мне в голову пришла куда более интересная мысль. Если он там, то наверняка услышит мои шаги в коридоре и быстро спрячется, я не успею сунуть ключ в замочную скважину. Я решила начать свой осмотр с чердака. Я включила слабое освещение, осторожно прикрыла за собой дверь, убедившись в том, что ни Малькольм, ни слуги не слышали меня, и поднялась по лестнице. Я собиралась пройти по чердаку и спуститься по малой лестнице, которая вела прямо к комнате Алисии. Тогда бы я смогла увидеть их вместе в постели и засвидетельствовать это. Однако, оказавшись на чердаке, слабо освещенном лестничной лампой, я вдруг оказалась без света, в кромешной темноте. Я остановилась в нерешительности, стоит ли продолжать путь. Но, движимая естественным любопытством, я пошла вперед, нащупывая свою дорогу. Я считала, что умею ориентироваться в темноте. Но внезапно справа от себя я услышала, как кто-то бежал. Страх зашевелился во мне. Я была уверена, что это крысы, вот они уже бегут по моим ногам, и вот я падаю, а они окружают меня со всех сторон. Я почувствовала, что могу упасть в обморок. Бежали, казалось, прямо у меня над головой. Мне необходимо было вырваться отсюда. Внезапно я наткнулась на человека, стоявшего в тени. Я едва не закричала, когда поняла, что это старый манекен, но я прыгнула так резко, что зацепилась за чемодан и упала на ворох старой одежды, так что она посыпалась на пол. Пытаясь освободить свои ноги, я дотронулась руками до потолка. Я дотронулась до пушистого существа. Крыса! Меня охватила паника, и я бросилась вперед на четвереньках, стукнувшись при этом о стопку старых книг. Было очень жарко, я едва могла дышать. Я поднялась с пола, но совершенно потеряла ориентацию. Повсюду я натыкалась на тупик. Темнота сгущалась вокруг меня, наконец, я поняла, что не могу двинуться ни направо, ни налево. Ужас охватил меня. Ноги налились свинцом и не слушались меня. Я начала тихо плакать. Крысы совсем обезумели, пробегая по диванам и креслам, залезая и вылезая из сундуков и арсеналов. На всем чердаке, казалось, ожили эти бессловесные твари. Я представила, что это тени предков Малькольма, которые процарапали отверстия в стенах дома и вышли на свободу, разбуженные моими суматошными поисками. Этот дом не допускал слабости или страха. Если же они почуяли твой запах, то сделают все, чтобы уничтожить тебя. Я повернулась к стене и стала нащупывать путь к месту, где, как я предполагала, был выход. То и дело я натыкалась на старую мебель, клетки для птиц и падала, зацепившись за чемоданы. В руках то и дело оказывались теплые, дрожащие живые существа, хотя я и знала, что прикасаюсь лишь к предметам старой одежды или ручкам мебели. Затем мои волосы зацепились за раскрытую дверь птичьей клетки, и клетка упала на меня. Когда я взяла в руки шест, мне показалось, что это длинная, темная змея. Все вдруг ожило и стало зловещим. Я не знаю, сколько времени мне потребовалось, чтобы добраться до лестницы. Я попыталась взять себя в руки и успокоиться, с тем, чтобы дойти до выхода и, наконец, увидела просвет лестничного проема. Лишь только я открыла дверь и вышла в коридор, мне захотелось расплакаться от счастья. Я побежала по коридору из северного крыла дома в свою спальню. Когда я посмотрела на себя в зеркало, то ужаснулась. На меня смотрела сумасшедшая с всклокоченными волосами в разорванном халате. Все лицо было в царапинах, а руки были черными от пыли и грязи. Я знала, что уже никогда больше не смогу вновь подняться на чердак. В своих кошмарных снах я буду вновь и вновь возвращаться туда, но сама мысль о том, что нужно открыть дверь и вновь подняться по лестнице, будет повергать меня в ужас. Я умылась и легла спать. Впервые я просто лежала на кровати с открытыми глазами, благодарная этой комнате за теплоту и уют. Затем я вспомнила о своей первоначальной цели. Немного погодя я вновь услышала шаги в коридоре. Мне показалось, что хлопнула дверь, и Малькольм зашел к себе в спальню. Я выбежала в коридор, постояла возле его двери, но ничего не услышала. Я не вошла, чтобы попытаться поймать его с поличным. Я лишь загнала в угол себя, извелась на этом старом, страшном чердаке, где витал дух прошлых поколений Фоксвортов. Отныне он всегда будет преследовать меня. Этот дом мог себя защитить. Он спрятал Малькольма, когда тот пробирался по коридору. Я была уверена в этом. Эти стены знали правду, но не собирались раскрывать ее мне. На минуту я остановилась, а затем зашла в свою комнату и легла в кровать. Я не смогла заснуть до утра и внезапно проснулась от громкой, сильной поступи Малькольма, который спускался к завтраку. Спустившись через некоторое время, я постаралась понять по выражению его лица, был или не был он вчера у Алисии. За все это время он ни разу не спросил меня о ней, делая ниц, словно ее и в помине не было. Он сидел на противоположном конце стола и читал утреннюю газету, даже не обращая внимания на меня. Когда нам подали кофе, я спросила его напрямик. — Ты слышал что-нибудь необычное прошлой ночью? Он отложил газету, а на лице его возникло странное выражение. — Что ты имеешь в виду под словом «необычное»? — поинтересовался он, словно это было иностранное слово. — Похожее на шаги в северном крыле здания. Он посмотрел на меня, а затем непостижимым взглядом куда-то в сторону, потом наклонился ко мне и заговорил едва слышно: — Ведь дверь заперта, не так ли? Она ведь не может выйти оттуда? — Конечно, нет. Но это не означает, что к ней нельзя войти, — ответила я так же еле слышно. — На что ты намекаешь? — спросил он, внезапно отпрянув назад. — Ты не нарушил наш уговор? — спросила я. — Уверяю тебя, мне незачем терять время в бесцельных блужданиях по дому. Я надеюсь, что и тебе есть чем заняться, кроме как, притаившись, следить за тем, кто нарушает установленные тобой правила, как ты выразилась. — Мне незачем прятаться. В этом доме меня волнует только одно место, — сказала я, и лицо мое вновь нахмурилось. Он не выдержал моего резкого взгляда и покачал головой. — Тебе кто-нибудь что-нибудь передал? Сочинил? Женщина, которая весь день сидит взаперти, поневоле начнет грезить, — прибавил он с язвительной улыбкой. Губы его раздвинулись в презрительной кошачьей ухмылке. — Откуда тебе известно, что она грезит, — быстро спросила я. — Ах, Оливия, оставь пожалуйста эти глупые попытки игры в сыщика. Ты не найдешь отпечатков моих пальцев в этой комнате. Он взял в руки газету и развернул ее, успев показать мне свою презрительную усмешку. — Я надеюсь, — сказала я. Если он и был встревожен, то не показал виду. Он продолжал читать, закончил завтрак как обычно и отправился на paботy, оставив меня хранителем того безумия, которое он сам создал. РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ПОДАРОК

Когда засохла, пожухла и опала пышная зелень лета, а деревья вытянули свои обнаженные ветви, моя ложная беременность стала расти. Все лето я бродила по дому, подбирая подушки различной формы и размера, чтобы инсценировать ложную беременность. Я нашла подушку в гостиной, которая подошла бы для трехмесячной беременности. Но Фоксворт Холл был таким суровым и неприветливым домом, что к седьмому месяцу, когда ребенок должен был бы стать уже большим, мне пришлось взять легкую подушку из лебединой комнаты, чтобы точнее инсценировать беременность в этот период. И все же я согласилась продолжить игру, в которой мне предстояло родить малыша уже в декабре. По иронии судьбы ребенок должен был появиться на свет в Рождество. Как только мое «положение» стало заметным, следовало объяснить то, что должно было случиться Малу и Джоэлю. Они по моему настоянию поступили в школу-интернат в Чарльзтоне в начале сентября. Кристофер оставался дома со мной. Я очень скучала по своим сыновьям, когда их не было дома, а Кристофер скучал по маме, поэтому мы очень быстро подружились, почти как настоящие мать и сын. Я молилась на него утром, днем и вечером. Он был единственной радостью в моей жизни на протяжении этих долгих и трудных месяцев. Мы вместе играли, но Кристофер настаивал, чтобы я изображала добрую колдунью. Пока план развивался, я все больше и больше ощущала, что это Божий «дар, ниспосланный мне свыше, как и Кристофер, который тоже был подарен мне небом. Я решила сообщить детям о рождении малыша в день Благодарения. Так как теперь у нас осталось лишь двое слуг, то все утро я была занята приготовлением праздничного обеда. К полудню, когда пришло время садиться за стол, я едва держалась на ногах, в полной мере ощущая «тяжесть моей беременности». Пока Малькольм разрезал великолепно испеченную индейку, я подняла свой хрустальный бокал и постучала по нему ложкой. — Мальчики, мальчики, в этот радостный день я должна сообщить вам нечто очень важное. Вы, вероятно, заметили, что в последнее время моя фигура несколько изменилась. Здесь и скрывается тайна. Скоро в нашем доме родится еще один ребенок, особенный ребенок, который должен появиться под самое Рождество. Воистину Бог преподносит нам в этом году особенный Рождественский подарок. Малькольм отбросил в сторону нож, его лицо покраснело, и он с яростью взглянул на меня: — Оливия, об этом должен был объявить я сам. Как смеешь ты брать на себя такую роль! Глаза мои сузились, и я посмотрела на Малькольма взглядом, холодным, как ноябрьский ветер, что разгонял опавшие листья за окном. — Как мы с тобой договорились, Малькольм, ты согласился с тем, что я буду решать все вопросы, касающиеся рождения младенца. — Мама, а кто это будет — девочка или мальчик? — перебил меня Джоэль. — Не будь таким глупым, — заговорил Мал, — этого никто не знает, пока ребенок не родится. Мал становился все более похожим на Малькольма. Он любил казаться умнее, красивее и часто показывал свою власть над младшим братом. Кристофер разревелся. — Пожалуйста, Оливия, я никого больше не хочу. Я не хочу, чтобы малыш отнял тебя у меня. Я не хочу потерять еще одну мамочку, — засопел он. Я утешила его и сказала: — Никто мне не заменит тебя, Кристофер, ни мальчик, ни девочка. — У нас будет девочка, — заревел Малькольм. Он посмотрел на меня и сосредоточенно продолжал разрезать индейку с ожесточенным усердием, направленным против меня. Ярость Малькольма омрачила праздничный обед. Мы ели молча, мальчики, казалось, были запуганы, Кристофер молча смотрел на меня и, казалось, умолял помочь ему. Малькольм то и дело выговаривал сыновьям за то, что они не умеют правильно держать вилки и ножи. Почему он не мог оставить их в покое! Он упрекал Джоэля, что тот режет мясо, как девчонка, а когда Мал возразил: «А я думал, ты хочешь иметь дочку», Малькольм лишь презрительно фыркнул в ответ и продолжал есть свое картофельное пюре. Я помогла служанке убрать посуду со стола. Я поняла по ее брошенным украдкой взглядам, что она также удивляется тому, что мое известие лишь испортило праздник. Но я не собиралась исповедоваться перед служанками. Как только мальчики отправились к себе спать, а Малькольм, как обычно, уехал «по делам» в город, я приготовила праздничную корзину для Алисии, наполненную гостинцами ко дню Благодарения. Обычно я приносила ей обед перед тем, как мы садились за стол, но сегодня нарушила эту традицию. Было уже восемь часов. Я знала, что она наверняка проголодалась. Поднявшись по лестнице, наверное, в миллионный раз, я поставила корзинку на краешек своего «огромного» живота. Когда Алисия впервые увидела меня такой, она расхохоталась. Разумеется, и ей пришлось переодеться в мои платья, сшитые для беременности и уж, если кто и был комичным, так это — она. Конечно, она постаралась укоротить или подвернуть подолы платьев, но многие юбки просто волочились по полу. Лиф платья свисал с ее маленькой груди, а руки тонули в рукавах. Как и во время первой беременности она и на этот раз нисколько не потолстела, поэтому была похожа на ребенка в наряде взрослой женщины. Ее волосы потемнели, но мы их подстригли, и они даже не закрывали шеи. Я открыла дверь и с улыбкой на лице вошла в комнату. — С праздником тебя, Алисия. Она ничего не ответила, но жадно набросилась на корзинку, с силой вырвав ее из моих рук. Она вытащила куриную ножку, откусила кусочек и проглотила. Взяв ложку, она набросилась на все содержимое корзинки и съела все до последней крошки. — А у тебя не прибавился аппетит? — спросила она взволнованно, как школьница, которая сравнивает отметки в дневнике. — Прости? — я не поняла ее вопроса. Она продолжала презрительно посмеиваться. Я никогда не замечала, чтобы раньше она так сладострастно обжиралась. — Твой аппетит, — повторила она, — он не вырос? Иногда мне хочется есть день и ночь, меня так и подмывает подойти к окну и попросить тебя принести мне что-нибудь поесть. Я могла бы съесть все, в огромных количествах, даже плохо приготовленную пищу. Вчера ночью я мечтала о бифштексе, мороженом и печенье. Ты можешь исполнить эти желания? — спросила она, встряхнув головой и прижав к щеке указательный палец правой руки. В последнее время она была здорова, но похоже, что к ней вновь возвращается безумие. — Вряд ли Да и с какой стати? — ответила я, не зная, то ли смеяться, то ли сердиться. Она не ответила, засмеялась и продолжала есть. Мучила ли она меня или пыталась таким образом отомстить мне? — Я ем не больше и не меньше, чем обычно, — ответила я и вышла. Она смеялась за моей спиной, пока я закрывала дверь за собой. С этого дня всякий раз, когда я заходила к ней с необходимыми вещами, она ухитрялась отпустить какой-нибудь комментарий, касающийся моей беременности, как, впрочем, и ее собственной. Она игнорировала все мои замечания и относилась ко мне, как к сумасшедшей. Наконец, я решила высказать ей всю правду в глаза. — Ты, надеюсь, понимаешь, почему я это делаю? — спросила я ее на следующий день. Она сидела возле окна и вязала бесчисленные распашонки, покрывала, носочки. Она уже навязала всего на дюжину младенцев, но вязать не переставала. Самым удивительным было то, что она была так же убеждена, что родится девочка, словно вместе с семенем Малькольм оплодотворил ее своей одержимой идеей. Холодное зимнее солнце струилось сквозь оконное стекло, ярко освещая комнату, но не согревая ее. Конечно, подушки, подвязанные к моему животу, согревали меня. Я гладила себя по животу, давая понять, что я имею в виду. Она посмотрела на меня, в глазах ее заиграло веселье. — Ты делаешь это потому, что Малькольм Нил Фоксворт хочет иметь большую семью. — Но ведь это у тебя будет ребенок, Алисия. И все симптомы беременности присутствуют у тебя, а не у меня. На лице у нее заиграла улыбка. — Неужели ты все еще хочешь родить ребенка? — грубо и язвительно спросила она. — Об этом не может быть и речи, — попыталась я сразу поставить ее на место. Я не терпела ее дурацких вопросов и еще по одной причине: они заставляли меня обороняться, а этого нельзя было допустить. Я была чиста, а она согрешила. Я должна была спасти ее дитя от греха, сохранить его чистым и непорочным. Выражение ее лица не изменилось. Оно стало даже более агрессивным. — Все дело именно в этом. У тебя будет ребенок. Ты должна это испытать. Положи руку на живот и почувствуй, как дитя двигается внутри. Почувствуй, как оно придает тебе силы и помолись за него, как за свое собственное дитя, — добавила она уже с большей решительностью, чем когда-либо прежде за все время заточения. Ее глаза сузились, губы были плотно сжаты. Я попятилась. Казалось, что дышать стало невозможно. — Почему ты не откроешь здесь окно? Она встала и подошла ко мне. — Это — жизнь. Почувствуй ее. Она взяла мою руку в свою и приложила ладонь к своему животу. Некоторое время мы стояли и глядели в глаза друг другу. Она с силой прижалась ко мне. Я не отвернулась, затем вдруг ощутила толчки в ее животе и тут же толчки в своем животе. Я попыталась высвободить свою руку, но она не отпускала ее. — Нет, ты должна почувствовать это. Ребенок твой. Твой. — Ты сошла с ума, — рассердилась я и, наконец, освободилась от нее. — Я делаю это лишь для того, чтобы… отмыть грех твой и Малькольма и убедить людей в том, что этот ребенок — твой. И он будет твоим… Я отошла к двери, ощутила ручку своей спиной и, выскользнув в коридор, побежала прочь, преследуемая ее безумным взглядом. Войдя в свою спальню и закрыв за собой дверь, я не стала сразу отвязывать подушки от своего живота. Я прилегла на постели, приложив руки к животу, вспоминая, как Алисия прижималась ко мне. На кончиках моих пальцев я ощутила легкое пощипывание, которое передавалось и всей ладони. А в памяти сохранились мои ощущения от прикосновения к животу Алисии, только на сей раз я испытала нечто подобное внутри себя. Может быть, это было дыхание самого Духа? Может быть, Бог избрал меня для выполнения этой роли и придал мне новые силы? Но вдруг мне стало страшно от того, что я буду испытывать те же страдания, поэтому я соскочила с кровати и быстро отвязала от себя подушки. Глубокой ночью я проснулась от странных ощущений внутри меня. Это всего лишь бред, говорила я себе. Прошло много времени, прежде чем я снова заснула. Мне показалось, что я даже услышала крик ребенка. Мал и Джоэл остались на праздники дома, а утром я собрала их в школу. Весь следующий месяц я с растущим беспокойством ожидала рождения моего ребенка, в то время, как Кристофер проявлял все большее беспокойство. Он стал задумчивым и капризным, так непохожим на себя прежнего, радостного и улыбающегося. — Ты — теперь плохая ведьма, Оливия. А я съем твоего ребенка. В тот день, когда мы привезли домой рождественскую елку, у Алисии начались родовые схватки. Мальчики еще не приехали на каникулы, а мы с Кристофером наряжали рождественскую елку. Когда я навешивала рождественские игрушки на елку, я услышала далекий крик. У меня все упало из рук, и я бросилась в северное крыло здания, оставив Кристофера на попечение нянечки. — Алисия! — окликнула я ее, когда я влетела в комнату. — Я услышала твои крики в вестибюле. Что с тобой происходит? — Оливия, — простонала она, — помоги мне, ребенок появляется на свет. Вдруг из-за моей спины вырос Малькольм. — Оливия, теперь моя очередь командовать. Отправляйся немедленно в свою комнату, тебе ведь скоро рожать, — приказал он. Голос его был суровым и уверенным, я безукосни-тельно повиновалась, впервые за последние несколько месяцев. Двенадцать часов я пролежала в своей комнате, вскрикивая, как роженица, чтобы убедить двух слуг и Кристофера, в то время как Алисия, опекаемая Малькольмом и приглашенной акушеркой, терпеливо трудилась в северном крыле. На рассвете следующего дня Малькольм появился у дверей моей комнаты с расшитым розовым кулечком. Он подошел к моей кровати и положил ребенка рядом со мной. — Это — девочка, — с гордостью объявил он, а голос его при этом дрожал. Я развернула кулечек и в изумлении увидела самую очаровательную новорожденную в своей жизни. На лице у малышки не было красных пятен. Воистину, она была зачата без греха и родилась без мучений человеческих родов. Эту малышку можно будет легко полюбить, такой нежной и красивой она была, мое сердце сразу прониклось любовью к ней. О, я буду любить и лелеять ее, как свою собственную дочь и воспитаю ее, как свою. А она полюбит меня. — Это самый очаровательный малыш на свете, разве не так? Золотые кудрявые волосики, наиголубейшие глаза и ямочки на руках и ногах… да, наверное, моя мать была именно такой, когда появилась на свет, — залепетал он с нежностью, которой я прежде не слышала в его голосе. — Коррин, моя любимая, прекрасная доченька, Коррин! — Коррин! — Я была поражена. — Боже мой, как ты можешь называть невинное дитя именем матери, которую, по твоим словам, ты ненавидишь? — Ты ничего не понимаешь. — Он встряхнул головой и помахал рукой перед лицом, словно стряхивал паутину. — Именно это поможет мне постоянно помнить о том, как порочны и обманчивы красивые женщины, иначе я могу чересчур передовериться ей. Всю свою огромную любовь к ней я вкладываю в это имя: «Коррин». Она будет напоминать мне о предавшей матери, которая обещала любить меня всю жизнь. Никто не сможет вновь так оскорбить меня, — заключил он с той же уверенностью, с которой решал коммерческие вопросы. Это странное суждение напугало меня, и по спине побежал холодок. Как он мог так судить о невинном маленьком ангелочке? Что с ним случилось? Неужели он так и не переменится? В это мгновение я возненавидела мужа всеми клеточками своего тела и поклялась себе, что сделаю все, чтобы защитить ребенка от его извращений. Я буду холить и лелеять это дитя, как свое собственное. Может быть, она унаследовала родовые черты Фоксвортов без вкраплений моей родословной, в том числе и их безумство, но я буду воспитывать ее так, чтобы она унаследовала мой характер, а не стала бы Алисией или второй Коррин! — Выйди из комнаты, Малькольм, — холодно приказала я. —Ты болен, а я не хочу слушать твои измышления о нашей дочери. Малькольм вышел, а я с радостью разглядывала чудесное тельце малышки, стремилась понравиться ей, уверить ее в своей любви и преданности. Я пересчитала десять крошечных пальчиков на ногах и десять тоненьких, вытянутых пальчиков на руках. Да, у нее будет все, что есть и чего не было у меня. В этом ребенке я буду жить новой жизнью, которой никогда не жила, так как она будет любима всеми друзьями и знакомыми. Я стала укачивать ее в своих руках, припевая: «Засыпай, крошка, ничего не говори, папа купит тебе пересмешника». Затем я прилегла рядом с малышкой. Этот день был таким трудным и долгим. Когда я проснулась на следующее утро, зимнее солнце было уже в зените. Я раздвинула шторы. Маленькая Коррин, этот ангелочек, проспала шесть часов подряд, не издав ни единого звука. Она была так непохожа на остальных новорожденных. Вошла нянечка, чтобы покормить ее. — Позвольте мне самой сделать это, — настояла я. Я и не собиралась долго держать нянечку. Я хотела вырастить этого ребенка сама. И вдруг я вспомнила о Кристофере, я должна немедленно увидеть его и познакомить его с Коррин. Он, наверное, чувствует себя одиноким и брошенным. Ну да, я бросила его на рождественском празднике, ничего не объяснив. С неохотой я вручила Коррин нянечке и бросилась искать Кристофера. Его не было ни в спальне, ни в детской. С нарастающей тревогой я бросилась в северное крыло, открыла настежь дверь комнаты Алисии. Там было чисто, уютно и просторно. Ни Алисии, ни следов ее пребывания там не было и в помине. — Кристофер! — закричала я изо всех сил и бросилась вниз по лестнице. — Кристофер! Где ты? Пожалуйста, Кристофер, вернись к своей Оливии! Мой голос эхом отозвался в пустых и холодных залах. Я присела на диван в гостиной и заплакала так, как никогда не плакала в своей жизни. Кристофер исчез, даже не попрощавшись со мной. Алисия затребовала обратно своего сына, и Малькольм вышвырнул их, даже не дав попрощаться со мной. Тогда я поклялась, что я не допущу, чтобы подобное случилось с Коррин. Вернувшись на Рождество, Мал и Джоэль увидели то, чего никогда прежде не было в нашем доме. Малькольм решил устроить грандиознейший праздник из всех, которые когда-либо проводились в нашем доме. Он даже перещеголял Гарланда, которого сам обвинял в экстравагантности. Я сразу поняла, что в отношении Коррин обычная расчетливость уступала место расточительности. Во-первых, список приглашенных значительно увеличился по сравнению с предыдущими Рождественскими праздниками. Он включал около пятисот человек, порой даже случайных знакомых Малькольма. Почти все сколько-нибудь известные собственники, бизнесмены или профессионалы в радиусе пятидесяти миль стали гостями праздника. Чтобы подчеркнуть особую роль Коррин, он разослал гостям особые приглашения от имени Коррин Фоксворт со следующим текстом: «Коррин Фоксворт сердечно приглашает всех вас на свой первый Рождественский бал в Фоксворт Холл». Текст был отпечатан золотыми буквами на первой странице приглашения. В фойе был устроен бар, где гости могли выпить самого дорогого шампанского. Пузырящаяся жидкость в четырех огромных хрустальных сифонах, откуда ее нацеживали в огромные серебряные чаши. Шесть официантов наполняли граненые стаканы искрящимся напитком и вручали их по очереди прибывающим гостям. Куда бы ни падал взор гостей, их приветствовали официанты и официантки в черно-белой униформе, которые поминутно входили и выходили, разнося серебряные подносы с изысканными деликатесами — с маленькими кусочками хлеба, икрой, розовыми ломтиками лосося на крекерах, самыми большими креветками, которых я когда-либо видела в жизни, надетыми на позолоченные зубочистки. Вторая Рождественская елка, установленная в зале, достигала десяти метров в высоту и была украшена тысячами игрушек и разноцветных огоньков. Звезда на верхушке дерева была отлита из чистого серебра, а у самого основания Малькольм бережно сложил десятки подарков для Коррин, завернутых в золотистую фольгу. Мне пришлось напомнить ему и о подарках для Мала и Джоэля. Малькольм нанял огромное количество прислуги по этому случаю. Через каждые три шага стоял официант с подносом для использованных фужеров и тарелок. В дальнем правом углу был установлен стол длиной несколько десятков метров, а на нем были выставлены жареные индюки, ветчина, ростбифы, куропатки, ломтики лосося, тушки креветок и хвостики омаров. Все было вычурно сервировано и разложено на серебряные блюда. На каждом столе стояли цветы, а в некоторых местах возвышались огромные вазы. Малькольм ничего не жалел. Он нанял оркестр из десяти человек, и для них была сооружена сцена в левом углу фойе. Была даже певица, исполнявшая самую современную музыку, которую Малькольм терпеть не мог. Вечер стал огромным коммерческим предприятием, к которому меня даже не допустили. Казалось, что и погода была выбрана на заказ для нашего Рождественского вечера, так как шел легкий снежок, и большие снежинки дополняли праздничную атмосферу. Один из наших соседей даже запряг лошадь с санями и подвозил гостей к замку на вершине холма под звон бубенчиков, все гости были одеты в меха и пели праздничные песни. Лакеи, служанки принимали их меховые шапки и шубы прямо у входа, затем сразу провожали в зал, где они могли с бокалом шампанского в руках провозгласить тост за здоровье Коррин вместе с самим Малькольмом, который пил намного больше, чем обычно. Малькольм приказал зажечь тысячи свечей, которые весело поблескивали в серебряных подсвечниках. Все пять ярусов трех огромных хрустальных с позолотой люстр были зажжены. Мерцающие огоньки создавали паутинку удивительной красоты, которая отражалась от зеркал в хрустале, а затем в алмазах присутствовавших женщин. Это было похоже на съемки фильма о королевских дворах Европы. Богатство создавало атмосферу чуда. Все ждали появления Прекрасного Принца, держащего в объятиях Золушку. На всех гостях были самые изысканные одежды, самые дорогие меха и бриллианты. В воздухе витал их восторг, слышался смех и веселая болтовня. Чтобы увековечить рождение Коррин, Малькольм пригласил профессионального фотографа. Он должен был заснять малышку в колыбели или в его объятиях. Фотографии затем увеличивались до гигантских размеров и вставлялись в золотые рамки, которые укреплялись на штативах прямо у входа, чтобы все гости видели с порога чудесную дочь Малькольма Фоксворта. Фотографу удалось запечатлеть голубизну ее глаз и роскошные золотые кудри. Нельзя было пройти мимо фотографии и не сделать комплимента девочке с прекрасным цветом и изящными чертами лица. Удивительная внешность Коррин очень рано стала темой для разговоров. Некоторые наши соседи, вроде Бениты Томас и Колин Демерест очень откровенно высказывали свои мысли, точнее, зависть. Когда я остановилась, чтобы побеседовать с ними и некоторыми другими гостями, то обнаружила, что они детально обсуждают одну из фотографий Коррин. — Она многое унаследовала от Малькольма, — сказала Бенита, — но почти ничего от вас. Я вновь, как и много лет назад, на первом светском приеме в честь нашей с Малькольмом свадьбы, почувствовала желание элиты вирггинского общества высмеять меня и поставить в дурацкое положение. Я решительно встала на защиту Коррин, стремясь не допустить того, чтобы происшедшее со мной когда-нибудь коснулось ее ушей. — Я уверена, что она будет стройной и неотразимой, но достаточно высокой, — прибавила Коррин, сделав ударение на слове «высокой». Некоторые из женщин отвернулись, чтобы спрятать свои усмешки и ухмылки, но я старалась держаться суровой и не реагировать ни на что. У них не было таких дочерей, как у меня. Они скоро это поймут. С усмешкой я добавила: — Да, я с уверенностью могу утверждать, что у нее мой характер. Она не плачет и не хнычет, она не будет слабой и беззащитной, как большинство современных женщин. Я уверена, что ей передастся моя наблюдательность и любознательность, когда она повзрослеет, и она не будет болтать попусту. Я отошла, а они так и остались стоять с открытыми ртами. Многие гости отмечали незаурядную красоту Коррин, но особенно поражали всех ее голубые глаза и золотистые волосы, перешедшие по наследству от Фок-свортов. Я сопровождала Дороти Кэмпден, муж которой был президентом крупной текстильной компании, ее собирался купить Малькольм, и я слышала, как она убеждала кого-то, что Коррин является доказательством того, что дети чаще наследуют внешность и характер своих бабушек и дедушек, чем прямых родителей. — А для данного ребенка это — просто дар неба, — отметила она, — особенно, если принять во внимание данные ее матери. Все в кружке, собравшемся вокруг нее, зашептались, когда я подошла к ним сразу после этой фразы. — В каком смысле — дар, Дороти? — спросила я. Она была маленькой женщиной средних лет, постоянно боровшейся с возрастом, подкрашивавшей волосы, молодящейся, надевающей самые модные наряды, применявшей загадочные эликсиры и кремы, чтобы избавиться от морщин. Я склонилась над ней, и она попятилась назад, приложив руки к горлу, словно я собиралась задушить ее. — Да… я… я лишь хотела сказать, что девочка очень похожа на мать Малькольма. — Я и не думала, Дороти, что ты настолько стара, что помнишь его мать. — Да, конечно, помню, — сказала она, отводя глаза в сторону. Она ждала, чтобы кто-нибудь пришел к ней на помощь. Мне так нравилось ставить их в безвыходное положение. — Да, конечно, дети меняются с возрастом, не так ли? Разве сейчас кто-нибудь узнал бы тебя на детских фотографиях? Вряд ли. И тут же я прижала палец к губам, словно допустила чудовищную оговорку. — О, прости меня, Дороти. Разве фотография уже существовала в пору твоего детства? — Как? Что? Почему? …Конечно, я… — Извини, — коротко ответила я. — Я вижу, что прибыло семейство Мэрфи, — и тут же я направилась навстречу гостям, оставив ее запинающуюся и заикающуюся. — Какая бестактность, — сказал кто-то из гостей, и они окружили ее, словно цыплята раненую наседку. Я вращалась среди гостей, порой встревая в подобные беседы в тот самый момент, когда в мой адрес отпускалась какая-нибудь гадость. Мне нравилось класть приманку и затем ловить на крючок этих бестактных кумушек. Не успев побеседовать и с половиной гостей, я почувствовала, что многие уже возненавидели меня. Однако, мне было все равно. Теперь у меня была Коррин, и я стала знаменитой матерью самого очаровательного ребенка в штате. Слухи о моем поведении дошли до Малькольма, и он затащил меня к себе в библиотеку. Я вспомнила, как в тот первый злополучный вечер он также уединился в библиотеке с той «девочкой-подростком». Это вспыхнули мои прежние обиды, я не намерена была больше терпеть его вспышки и выходки. — Что может быть такого срочного, что не терпит отлагательств? — потребовала я. — Это ты и твое поведение, — сказал он, а глаза его расширились и налились кровью. Шампанское ударило ему в голову. — Поведение? Мое? — я знала, что он имеет в виду, но притворялась несведущей и невинной. — Ты оскорбляешь этих женщин, раскрываешь перед ними свои чувства, оскорбляешь жен моих известных деловых партнеров, — добавил он с таким возмущением, словно я изрыгала богохульство перед лицом священника. — Что касается меня, то весь этот так называемый высший цвет… — Мне наплевать на то, что ты считаешь. Я не позволю тебе испортить вечер. Это подарок Коррин. Мы проводим его для Коррин. Мы хотим дать ей хорошее начало, а не тебе! — Коррин? Ты с ума сошел? Она моя дочь, но она — еще малютка. Я не хочу, чтобы она стала такой же пустой и легкомысленной, как большинство собравшихся здесь женщин — такой, как твоя мать. И, кроме того, она даже не подозревает о том, что мы здесь устраиваем. А все затраты на такую крошку, какой бы чудесной и бесценной она не была… это… грешно. — Это не грешно, — ответил он, вдавливая сжатую в кулак правую руку в свою ладонь. Я никогда не видела, чтобы он прежде так яростно спорил. — Это то, чего она заслуживает! — Заслуживает? — я чуть не рассмеялась. — Ты ревнуешь, — сказал он, указывая пальцем на меня. — Ты ревнуешь к младенцу. Ты ревнуешь к Алисии за то, что она родила такую чудесную малышку, ты завидуешь ее голубым глазам, золотым волосам и изумительному цвету лица. Ну, я это не потерплю, ты поняла? Я не потерплю этого! Он снова сжал руки в кулаки. Я решила, что он взбешен, пьян и готов ударить меня, но я не позволю ему угрожать мне. — Нет, Малькольм, это ты ревнуешь. Ревнуешь ко мне и к дочери. —Что? Мое суждение, казалось, смутило его. Он попятился, словно я собиралась ударить его. — Она моя дочь, а не твоя. В ней нет ни капли твоей крови и ни капли тебя… И я этому рад. Он смотрел на меня ненавидящим взглядом, но я не могла позволить ему оскорблять меня и впредь. — О, нет, Малькольм, здесь ты не прав. Ты хотел, чтобы я стала матерью этому ребенку. И я буду ею. Она — моя, стала моею с той минуты, когда я согласилась участвовать в твоем маленьком представлении. Но сейчас, Малькольм, это не просто спектакль, это жизнь, твоя и моя, наших сыновей и нашей дочери. Это наша семья, и я такая же Фоксворт, как и ты. — Я прошла мимо него и открыла дверь библиотеки. — Я возвращаюсь к гостям, — сказала я, — ты можешь оставаться здесь и спорить с самим собой. Он собрался и вышел вслед за мной, время от времени бросая в мою сторону уничтожающие взгляды, на что, впрочем, я мало обращала внимания. В двенадцать часов нянечка должна была отнести малышку спать. Я не отпускала мальчиков, хотя они и устали, затем все мы впятером сфотографировались у большой Рождественской елки. Малькольм держал на руках Коррин, а оба мальчика стояли рядом со мной и держали меня за руки. Вспыхнули юпитеры, и гости зааплодировали. Малькольм сиял от гордости за свою дочь. Она не спала и даже не плакала. — Она чувствует, что это — ее праздник, — объявил он и посмотрел на меня испепеляющим взглядом. Толпа зааплодировала его остроумию. — Тост, — провозгласил Этно Аллен, один из партнеров Малькольма. Он скорее был подпевалой у Малькольма. Подняв бокал, он дожидался, пока официанты быстро не обегут гостей. — За Фоксвортов, — провозгласил он, — и особенно за их чудесную новорожденную, Коррин. Поздравляю всех с Рождеством и с Новым Годом. — Ура, ура! — закричали присутствовавшие и опустошили бокалы. Под звуки торжественного марша Малькольм обошел всех собравшихся, подняв дочь высоко к потолку. Я прижала мальчиков к себе. — Папа любит ее больше, чем нас, — сказал Мал. Он был очень чувствительным. Это давало мне надежду. — Вам придется привыкнуть к этому, Мал, — сказала я и прижала сыновей к своей груди. Я любила их беззаветно, и моей любви хватило бы и на троих детей. Никто не останется без внимания. Я поцеловала их и прижала к себе, пока мы втроем наблюдали за тем, как торжественно Малькольм обходит гостей, держа дочь на руках, словно маленького ангелочка, и при этом широко улыбался. КОРРИН

С того самого первого Рождественского вечера Малькольм всегда подчеркивал, что его любовь к Коррин не имеет границ. Мальчики понимали это и очень переживали, а я пыталась утешить их и переубедить, повторяя, что все дети одинаково дороги родителям, и мы будем лелеять их, я и Малькольм, хотя ему было нелегко демонстрировать свою любовь к сыновьям. Я полагаю, что мальчики были действительно счастливы вернуться в школу, так неуютно им было ощущать ту шумиху, которую устраивал Малькольм из-за любого каприза Коррин. Вечерами он стал чаще бывать дома, хотя прежде он нередко засиживался в гостях. Он гулил и мурлыкал над Коррин, не забывая при этом воспитывать или ругать Мала и Джоэля. Мое сердце принадлежало сыновьям. Они были нежные, любящие и заботливые, терявшиеся от тех расточительных ласк, которые сыпались на дочь. Когда они уехали, я также решила уделить ей внимание. Но Малькольм настоял на том, чтобы в доме осталась нянечка, приглашенная еще во время родов. Всякий раз, когда я пыталась взять малышку в руки, женщина ворчала за моей спиной, недовольная тем, как я обращалась с дочерью. Это возмущало меня. Однажды утром, когда миссис Страттон кормила Коррин из бутылочки, я взорвалась. — Я говорила вам много раз, что только я могу кормить малышку. Как вы смеете ослушиваться ме-ня. — Мадам, — с ехидством возражала она. — Мне никогда не говорили, что я должна выполнять ваши приказы. Напротив, мистер Фоксворт наставлял меня, что это моя обязанность и даже составил для меня график всех процедур. — Что? — я была ошеломлена. — Я хочу, чтобы вы немедленно покинули наш дом сегодня. В ваших услугах мы больше не нуждаемся. — Я боюсь, что произошло непредсказуемое, миссис Фоксворт, — упорствовала миссис Страттон. — Когда мистер Фоксворт нанимал меня, мы договорились, что ребенок будет находиться под моим полным попечением Я просто взбесилась, но не хотела, чтобы моя злость навредила ребенку, а поэтому вышла из комнаты. Все утро я ходила по коридорам Фоксворт Холла, горя необузданной яростью и желанием перехватить инициативу у Малькольма. Днем вновь я испытала удивление: прибыли декораторы. Это вновь решил Малькольм без моего согласия. Они прошли в соседнюю с моей комнату и начали обустраивать ее под детскую для Коррин. Именно Малькольм решил, что ей не следует находиться в детской наших мальчиков. Заказали новую мебель и потому, как рьяно начали свою работу декораторы, я поняла, что все должно было быть выполнено очень скоро. Малькольм не жалел средств для дочери, а мне было запрещено делать какие-либо замечания о цвете обоев и ковров, а также меблировке. Декораторы не считались с моим мнением, а порой просто не обращали на меня внимания. Весь день я накапливала в себе гаев. Я пыталась найти Малькольма на работе, но он никогда не говорил со мной по телефону. В первые несколько недель после рождения Коррин он иногда звонил и спрашивал меня о ее самочувствии, но чаще беседовал с миссис Страт-тон. Если мне удавалось дозвониться, то мне обычно отвечали, что он на совещании или его нет на месте. Было бесполезно просить его перезвонить мне. Когда бы я не просила его об этом, он отвечал, что очень занят, и никогда не звонил. Я ждала его у дверей библиотеки, когда он вернулся домой довольно рано в этот вечер. Он пришел бы и раньше, но по пути зашел в магазин детской одежды и закупил пять новых спальных комплектов для Коррин. Держа пакеты в руках, он светился счастьем, стремясь как можно скорее увидеть свое дитя. Я была позабавлена тем, как он разговаривает с ней. Она словно должна была понимать его реплики, обещания, стремление сделать ее чрезвычайно образованной и воспитанной. Иногда, слушая его слова, обращенные к ней, я испытывала легкий озноб. Казалось, он всерьез считал ее своей матерью, которая выпила волшебный эликсир из кубка юности, и вновь стала младенцем. Он считал, что она была ребенком, но с умом взрослой, женщины, понимавшей все, особенно сказанное им. — Малькольм! — окликнула я его, увидев, как он поднимается по винтовой лестнице. Он часто вбегал по этим ступенькам, словно шестнадцатилетний мальчик, ведомый любовью, волшебной и всепоглощающей, охваченный поклонением этого ангелочка. — Чего ты хочешь? — нетерпеливо потребовал он, недовольный моим присутствием. Стоило ему лишь появиться в доме, как он устремлялся к Коррин, а когда она спала, он работал. Казалось, он совсем не замечал меня или смотрел сквозь меня, как будто меня и не существовало. — Я хочу поговорить с тобой немедленно, — потребовала я. — Это не может ждать. — Почему это не может подождать? — спросил он, сморщившись. Он сжимал коробки в руках, не успев еще стряхнуть снег с плеч и спины. Белые снежинки таяли на его золотистых волосах, и они переливались на свету. Но ему это было все равно. — Пожалуйста, задержись на минутку. Он даже застонал от нетерпения, но быстро подошел ко мне и положил пакеты на стол. — Что? Какая срочность? — он встряхнул головой и сбросил оттаявшие хлопья снега с плеч. — Я хочу, чтобы миссис Страттон немедленно покинула наш дом. Сейчас, Малькольм. — Она — профессионал. Она — профессионал по уходу за новорожденными. Коррин с ней будет намного лучше. — А разве ей плохо со мной? Я ее мать. Я — мать твоих сыновей. — О, это — совсем другое дело, — ответил он, глядя на меня, как на идиотку, которая ничего не понимала. — Как? Почему? — потребовала я. — О, это совсем другое дело! Он ненавидел, когда ему противоречили. Я понимала, что только здесь, в его собственном доме ему могли возражать. Никто из его коллег и думать не смел об этом. Ему доставляло горькую иронию то, что его собственная жена чаще других бросала ему вызов. В его отношениях к женщинам не было места уважению и равенству. — Это — излишняя расточительность, — ответила я, встряхивая головой. — Женщине, если она профессионал, быстро наскучит эта обстановка. Большую часть времени я буду заниматься… — Ты ничем не будешь заниматься, — отрезал он. — Предоставь Коррин ей. Я ей плачу за то, чтобы выполняла мои инструкции; и пусть она их выполняет. — Какие же ошибки допустила я в воспитании сыновей? — Я не собиралась отступать. Если он собирался поставить меня в безвыходное и малоприятное положение, то же самое я уготовлю ему. Он словно не заметил моего вопроса: — Какие ошибки, Малькольм? — Ошибки. — Он усмехнулся. — Посмотри на сыновей. — Что же в них плохого? — Ты лучше спроси, чего в них нет плохого. Они слабы, ленивы, не интересуются бизнесом, миром, который дал им все. — Он обвел комнату широким, жестом. — Ты отравила их настолько, что они даже не могут находиться в моем присутствии. — Это твоя вина, — перебила я. — Ты их терроризируешь. — Потому что я предъявляю к ним требования, — продолжал он. — Я хочу, чтобы они стали мужчинами, а не маменькиными сынками. Мал по-прежнему бренчит на пианино, когда меня нет дома. И не спорь, — быстро добавил он, — а Джоэл, Джоэл… по-прежнему хрупкий и изнеженный, как девчонка. — Но это не имеет никакого отношения к… — Замолчи! — он стукнул по столу. — Замолчи, — добавил он уже тихим, но угрожающим голосом. Миссис Страттон останется здесь, если я сам не захочу ее уволить. Именно я распоряжаюсь этим; я трачу свои деньги. И не спорь. — Коррин и мой ребенок тоже. Кривая усмешка тронула его губы. — Неужели, Оливия? Ты забыла? Она — моя дочь. Это, надеюсь, ты помнишь? Она— вылитый Фоксворт, — закончил он, словно отодвинув Алисию, он тем самым обрубил все узлы, связывавшие ее с Коррин. В его искаженном сознании дочь принадлежала лишь ему. — Она заслуживает самое лучшее, и это она получит, прямо сейчас. Тебе этого не понять, — добавил он, словно жалея меня. — Твой отец воспитывал тебя так, как сына, а не как дочь. Во всяком случае, это не должно тебя волновать. Занимайся своими делами, а миссис Страттон будет заниматься своими. Приглядывай за сыновьями. Этого тебе будет вполне достаточно, — язвительно добавил он. Забрав пакеты, он уже направился к выходу. Я же не находила веских доводов и поэтому молчала. Он уже стоял у двери, как вдруг я окликнула его: — Подожди, что за детскую ты строишь для нее? — А в чем дело? — Я настаиваю, чтобы ты прежде всего информировал меня о принимаемых решениях. Тогда они не застанут меня врасплох. Он смерил меня взглядом, словно я была каким-то назойливым существом, от которого нельзя было избавиться. Он подобрал уголки рта и встряхнул головой. — Когда я согласилась выполнить весь твой план, мы договорились, что отныне я буду решать все семейные дела по своему усмотрению. Ты согласился, что ребенок будет моим, и он стал моим. И только Бог, но не ты, может теперь отнять ее у меня. Я сделала паузу, чтобы перевести дыхание, и уставилась на него, как будто вонзила кинжал. — Я позволю тебе построить новую детскую комнату, Малькольм, но при одном условии. И Мал, и Джоэл получат по комнате каждый, чтобы пользоваться ею по своему усмотрению во время отдыха и каникул. И в каждой из этих комнат будет стоять рояль. — Очень хорошо, — ответил он с видом крайнего презрения и отвращения на лице. — Меня не волнует, как ты воспитываешь сыновей. Они уже изнежены и испорчены. Он вышел из комнаты, хлопнув дверью, и стал с шумом подниматься по лестнице. Каждый день я не могла дождаться той минуты, когда увижу Коррин. Девочка все хорошела и хорошела, а сердце мое наполнялось горячей любовью к ней. Она улыбалась, глядя на меня, а я чувствовала к ней нежную и горячую любовь. Когда ее золотые шелковистые волоски отросли, я вплела в них чудесные розовые ленты. Она стала похожей на прекрасную принцессу из сказки. Теперь я поняла, какую нежность вызывали всегда те хрупкие, прелестные девушки, которых я видела в юности. Их красота задевала тонкие струны в душе, издавая сладкие звуки, подобно ангельской арфе. В то лето, когда Коррин исполнилось три года, Малькольм вновь без моего согласия заменил миссис Страттон новой гувернанткой, специально вызванной им из Англии. Ее звали миссис Уортингтон, она была старой девой пятидесяти четырех лет, и, как заявлял Малькольм, она воспитывала детей Герцога и Герцогини Девонской. Эта женщина не понравилась мне с самой первой встречи, а она невзлюбила меня. Малькольм, очевидно, дал ей понять, что мое мнение ничего не значит, если речь идет о Коррин. Она не обращала на меня никакого внимания и пыталась направлять жизнь Коррин так, словно я умерла. Она никогда не советовалась со мной в вопросах, касавшихся Коррин, напротив, воспитывала ребенка по своему плану, которому всегда ревностно следовала. В первые недели Коррин пыталась протестовать и просила отослать миссис Уортингтон назад. — Я хочу остаться с тобой, мамочка, — горько плакала она. — Я не люблю ту другую тетю. — Коррин, дорогая, ты знаешь, я бы с удовольствием сделала бы это, если бы нас было двое. Но на этом настаивает твой отец. Он считает, что ты должна иметь гувернантку, а даже если я и не соглашусь, он не отошлет ее назад. Самое лучшее для тебя — подчиниться миссис Уортингтон. Несмотря на мою неприязнь к миссис Уортингтон, я быстро оценила ее способности и хотела, чтобы Коррин усвоила все те манеры, которых не было у меня. Программа миссис Уортингтон состояла из уроков по этикету, танцам, риторике. По иронии судьбы Коррин также стали учить игре на пианино. Гувернантка была уверенной и даже надменной женщиной, ростом почти сто семьдесят сантиметров. В одежде она была консервативной Викторианкой, однако, у нее были и великолепные платья, блузки и юбки из тонкого шелка, ситца и тафты. Волосы ее всегда были аккуратно уложены. Она вставала очень рано по утрам и тщательно приводила себя в порядок, словно собиралась на прием к королеве. Она не наносила грима и все свободное время или читала в комнате, или совершала прогулки в окрестностях Фоксворт Холла. Даже если погода стояла пасмурная, она совершала свой ежедневный моцион. Она очень тщательно следила за диетой и поддерживала довольно стройную фигуру для женщины своего возраста. Перед нею я чувствовала себя студенткой, потому что она не совершала ничего, не превратив это в урок для Коррин, наставляя ее, как правильно держать ложку и вилку, как протягивать руку за каким-либо блюдом на столе, как держать правильную осанку, приветствовать людей — во всем она наставляла Коррин, до конца убедившись в том, что ребенок все правильно понял и усвоил. По решению Малькольма Коррин, в отличие от мальчиков, которым до 5 лет не разрешалось садиться со взрослыми за обеденный стол, было приказано обедать вместе с нами. Именно по этому вопросу между мной и мужем чаще всего возникали споры. Коррин стала обедать вместе с нами с 3-х лет. Малькольм и я изумились, когда увидели, как миссис Уортингтон появилась, держа Коррин за руку. Малькольм засиял и показал на стул рядом с ним. Коррин хотела встать на него, но миссис Уортингтон тут же ее пресекла. «Коррин», — только молвила она, и ребенок осекся. Я была поражена такой послушности. Несмотря на то, что миссис Уортингтон пробыла у нас лишь неделю, а Малькольм нежно холил дочь, в ней уже стало заметно упрямство. Она порхала, словно птенец с ветки на ветку, от одного занятия к другому, ни на чем не сосредоточиваясь. Я чувствовала, что эти нежно-голубые глаза были лукавы. В ее красоте и в умении обвести Малькольма вокруг пальца было что-то проказливое. Он не мог отклонить ни одно из ее требований. Стоило ей лишь бросить на что-либо свой взгляд, как он готов был бежать и достать это. Когда бы он ни брал ее на прогулку, она возвращалась, держа в руках новые игрушки или куклы. Всегда на ней был ослепительный новый костюм или новые туфли. Она вбегала в дом, прыгая на одной ножке. При этом смех ее разносился по всему дому. Малькольм требовал, чтобы ее золотистые волосы расчесывались по сто раз на дню, и они отливали ярким блеском, делавшим ее лицо поистине ангельским. Они были заплетены в длинные косички, доходившие до плеч. У нее был прекрасный цвет лица с момента рождения. С каждым днем она делалась все краше. Я восхищалась каждым ее движением: бегала ли она по дому или осторожно ступала по ковру, тем, как она подносила еду ко рту, нежно прикасаясь к пище, воображая себя, вероятно, сказочной принцессой. Я догадывалась, что Коррин очень проницательна и сразу поняла, что ее отец хотел, чтобы она подчинялась миссис Уортингтон, а если ей удастся выполнить все задания миссис Уортингтон, то она будет иметь еще большее влияние на Малькольма. Он молился на нее, а если, стоя перед ним, она выполняла приказы миссис Уортингтон, он просто сиял. Итак, с рождения она стала способным учеником. Она всякий раз останавливалась и оглядывалась на миссис Уортингтон, которая стояла прямо и неподвижно, скрестив руки перед собой в ожидании, когда Коррин выполнит ее распоряжение. — Мы медленно идем к столу, — говорила она, — как и подобает молодой леди. И помни, как следует садиться, — добавила гувернантка. Коррин тотчас распрямляла спину, поднимала высоко голову с характерным для Фоксвортов выражением наглости. Мальчики и я восхищенно следили за ней. Малькольм поднимался и отодвигал ее стул, что никогда не делал для меня, даже в первые недели нашего брака. Коррин оборачивалась к миссис Уортингтон, та кивала, и Коррин благодарила: «Спасибо, папочка». Казалось, что разверзлись небеса, а свет небесный и Божья благодать пролились на этот дом. Малькольм радостно улыбался. Он смотрел на миссис Уортингтон с выражением благодарности и уважения. Коррин занимала свое место за столом, и ее обучение начиналось. Позднее, когда всех детей уложили спать, а миссис Уортингтон удалилась к себе, я вновь решила спуститься в библиотеку и поговорить с Малькольмом. На дворе была гроза. Дождь бил в окна, а от грома дрожала вся посуда в доме. Свечи то и дело гасли, когда ветер пробивался сквозь щели в ставни, а гром создавал какофонию звуков. За спиной Малькольма я увидела черное, как уголь, небо, освеченное молниями, а он оставался невозмутимым ко всему, пока он работал. Мое появление отвлекло его не больше, чем этот ужасный гром. — Что на этот раз? — нетерпеливо спросил он. Лицо его выражало раздражение. Не колеблясь, я прошла через всю библиотеку к его столу. — Я понимаю, чего добивается миссис Уортингтон, когда пытается приучить Коррин есть вместе с нами за столом, но как ты можешь разрешать ей это, если нашим мальчикам запрещалось обедать со взрослыми до пяти лет? Неужели ты не сознаешь, что они чувствуют и понимают это… этот ненормальный фаворитизм. — Ненормальный фаворитизм? О чем ты говоришь? Ты по-прежнему пытаешься сопротивляться всем моим действиям? — он откинулся на спинку кресла, а на лице возникло выражение враждебности и сосредоточенности, словно я была в чем-то виновата. — Сколько раз тебе объяснять? Девочек следует воспитывать иначе, чем мальчиков. От них ждут большего в обществе. Если тебе не было представлено таких возможностей, это не значит, что и Коррин будет их лишена. Разве я не дал мальчикам наставника? — спросил он меня, прежде чем я смогла что-либо ответить. — Пока ты все не закрутила, после чего мне пришлось его уволить. — Я все закрутила, — от злости у меня перехватило дыхание. — Именно твое поведение так или иначе лишило их этой возможности, но мне этот человек никогда не нравился. — Именно об этом я и говорю, — сказал он, выпрямившись в кресле. — Ты настраивала детей против него, пока, наконец, не нашла возможности от него избавиться. Ты лишила мальчиков возможности учиться, а не я, — настаивал он. — Я повторял тебе раньше и повторяю теперь, если речь идет о Коррин, то мне решать все вопросы, связанные с ее образованием или манерой одеваться. А теперь выйди вон и не мешай мне. Мы так же спорили с ним тогда, когда миссис Уортингтон начала обучать Коррин музыке, но стоило мне признать очевидную разницу в его отношениях к дочери и к сыновьям, как он отказывался от дальнейших разговоров. Он всегда ухитрялся покончить со спором, обвинив меня в ревности. В некоторой степени он был прав. Когда я видела, как Коррин становится прекрасной молодой девушкой, которая получала все блага и радости, на которые только было способно огромное состояние Малькольма, то невольно сравнивала ее с собой в том же возрасте. Конечно, со временем в ней раскрывались и черты Алисии, которые, очевидно, видел и Малькольм, всякий раз при этом вспоминая о своем обожании жены отца. Когда ей исполнилось 10 лет, он с болью отдал ее в частную школу, потому что не хотел расставаться с нею. Честно признаться, и мне было жаль расставаться с нею. Когда Коррин уехала, казалось, что солнце зашло за огромную тучу Фоксворт Холла. Я стала более одинокой, чем когда-либо. Малькольм почти не бывал дома, за исключением школьных каникул. Каждый вечер он «занимался бизнесом». О, я знаю, что это был за бизнес. О нем судачили все злые языки в городе, хотя у меня и не было подруг, да и откуда им было взяться, если все знали о том, как муж относился ко мне, и что он говорил обо мне. Мне было стыдно за Малькольма, я стыдилась Малькольма и решила защитить своих сыновей от самого страшного в их отце. Возможно, поэтому я нашла утешение в Боге и в чтении Библии, а позднее и в церкви. Она стала моим утешением, спутником и, воистину, моим спасением. Именно мой кузен Джон Эмос вернул меня к вере. Его мать умерла, и он, как и я, остался круглым сиротой, он стал навещать меня и призывал вместе с ним молиться Богу. Беседуя с ним в гостиной, я воистину почувствовала, что на меня нисходит святой Дух, как и обещал Джон. Он настоял, чтобы я чаще ходила в церковь, а прежде, чем он вернулся на север, он оставил мне подробную программу Библейских чтений. Я так долго отказывалась подчиняться Малькольму, что с радостью и благодарностью я обратилась к Богу. Малькольма раздражали мои пристрастия. Он очень скучал по Коррин, как впрочем и я, но он находил утешение в частых посещениях ее в школе, хотя никогда не посещал мальчиков. Я же делала это при первой возможности, а они всегда писали мне письма о своей учебе. Малькольм и не догадывался о том, что Мал обучается музыке, а Джоэл уже играет в оркестре. Мальчики обожали Коррин. Они были очарованы ее красотой, как и Малькольм, но не могли не ревновать ее к отцу. К тому времени она совсем испортилась, хотя мальчики, жившие в не меньшей роскоши, выросли нравственно чистыми. Малькольм ничего не спешил им дарить, но с легкостью дарил все Коррин. Когда они стали подростками, он настоял, чтобы все лето они работали посыльными в банке и выполняли любую неквалифицированную работу. Однако, несмотря на все это, мальчики не испытывали неприязни к Коррин. Они тоже, в свою очередь, портили ее, покупая ей сладости и подарки. Они брали ее с собой кататься верхом на лошади, а когда Мал смог получить водительские права, то возил ее, куда бы она ни пожелала в любое время. Джоэл являлся по первому ее требованию. Он ни в чем не мог ей отказать, а она это знала и умело пользовалась. На день Благодарения, когда они приехали на каникулы, я собрала мальчиков в гостиной для серьезного разговора. Малькольм отвез Коррин в Шарноттсвилль на ярмарку, потому что она заявила, что вся ее одежда вышла из моды, тогда ей исполнилось лишь одиннадцать лет. Вскоре они вернулись. Я усадила ребят на диван и встала перед ними, словно школьный преподаватель. Снег в том году выпал рано. Было светло, все небо было залито солнечным светом. Все настраивало на праздничное настроение перед Рождеством. Мальчики до этого украшали с Коррин рождественскую елку; то есть Коррин большую часть времени сидела в одном из старинных французских кресел с высокой спинкой и отдавала распоряжения, а Джоэл крутился возле нее, как раб, вытягиваясь на цыпочках, чтобы повесить украшения на елку. — Мал, — начала я. — Тебе скоро исполнится 18 лет, а я говорила вам, мальчики, что каждый из вас по достижении восемнадцати лет будет иметь доступ к опекунскому фонду. Это даст вам независимость, но она, в свою очередь, требует ответственности, — повторила я и сделала паузу, следя за реакцией мальчиков. Мал, как обычно, внимательно слушал, сидя неподвижно, как скульптура. Он сидел, вытянув ноги, и чувствовал себя неуютно на светло-голубом мягком диване, но ни на что не пожаловался. Джоэл, напротив, все время вертелся, то прикасаясь к ручке кресла, то запуская руку в тонкие золотые волосы, то наклоняясь вперед, то разгибаясь назад. — Я знаю, мама, — ответил Мал. — Папа уже говорил об этом со мной сегодня утром. Мы формально обсудили этот вопрос. Голос его был очень похож на голос Малькольма. — Уже говорил? И что же он сказал тебе? — спросила я. — Он просил меня перевести свои деньги на него, а он сможет правильно вкладывать их. — А что ты ответил? — быстро спросила я. Джоэл заерзал и с тревогой посмотрел на меня. Мальчики чутко улавливали мое настроение. — Я сказал ему, что обсужу все с тобой, — ответил Мал и криво усмехнулся. В эту минуту он был очень похож на Малькольма, но так же он был похож и на меня. Я в ответ улыбнулась ему. — Хорошо. Ты умница, Мал. Ты никогда не должен возвращать эти деньги отцу. Он возьмет их и истратит на Коррин. — Джоэл начал смеяться, но остановился, увидев мой взгляд. — Я не хочу быть лицемерной. Я хотела бы попросить вас прекратить потакать всем капризам сестры. Она использует вас. И ей, наверняка, не всегда нравится то, что вы для нее делаете. Ваш отец испортил ее, он не прислушивается к голосу разума. Он ослеплен любовью к ней, но вы вдвоем окажете мне неоценимую помощь, если не станете исполнять все ее капризы. Я начала вышагивать по комнате перед ними. — Еще не поздно помочь ей, но если этого не произойдет, вы можете представить, какой она станет. Она ни о чем не задумывается; ей все прислуживают, особенно, вы двое, а мне совсем не нравится, как она вас использует. Я оглянулась и увидела, что оба мальчика серьезно слушают меня, хотя Джоэл казался более несчастным. — Я люблю вашу сестру. Не поймите меня превратно. Но я не обманываю вас, говоря о наследстве. Ваш отец готов все отдать ей, не задумываясь ни на минуту. При этом она очень лукава. Я знаю, что вас прельщает ее детский невинный взгляд, но за этими глазами прячется настоящий Форсайт. Я остановилась и взглянула на них. Мал кивнул, а Джоэл сидел, сложив руки на своей узкой впалой груди. Он по-прежнему с трудом набирал вес, поэтому казался хрупким и нежным. — Что же нам делать? — спросил Джоэл. Его голос звучал тоньше, мягче, чем у брата, был более высоким и женственным. Мне часто казалось, что ему следовало родиться девочкой, хотя, может быть, не столь очаровательной, как Коррин. — Старайтесь всегда размышлять над тем, о чем она вас просит. Учите ее сдержанности и терпению. Помогите ей стать лучше. — Оба мальчика кивнули, соглашаясь со мной. — Что же касается вашего отца и его притязаний на ваш опекунский фонд, отвечайте, что вы обсудите этот вопрос со мной. Пусть он сам обратится ко мне с этой просьбой. — Зачем же он оформил на нас эти опекунские фонды, если теперь сам хочет забрать их назад? — спросил Мал. — Об этом мы с ним договорились очень давно, а существуют договоренности, которые не так-то легко нарушить. Причины, в общем-то, не так важны. Но помните, что вы не так беззащитны, как может казаться на первый взгляд, по крайней мере, пока я остаюсь хозяйкой Фоксворт Холла, — добавила я. Малькольм задумчиво кивнул, а Джоэл по-прежнему казался чем-то встревоженным. Мне было печально, что по моей вине в Фоксворт Холле возникли два враждебных лагеря: я с сыновьями, и Малькольм с дочерью. Я знала, что это мучительно для мальчиков, поэтому не заостряла на этом внимания. — Со временем все уладится, — заключила я с улыбкой. Однако, я была уверена, что этого не произойдет. Каникулы всегда становились для нас праздниками. В эти дни дети возвращались домой, и Малькольм с нетерпением ожидал свою принцессу. Несмотря на свое неприятие отношений отца и дочери, его пренебрежения к сыновьям, я также не могла дождаться ее прибытия. Она приносила с собой свет и радость жизни в эти холодные стены. Когда ей исполнилось тринадцать, она превратилась в маленькую леди и пользовалась бешеным успехом у своих сверстников. Я была уверена, что все ее подружки добивались ее покровительства и внимания. Ничто не ценили они так, как ее приглашение провести уик-энд или устроить вечеринку в Фоксворт Холле. Балы в честь Коррин становились все более расточительными, но всякий раз на Рождество Малькольм обставлял их, как представление дебютантки. В канун Рождества дочь представляли всему высшему обществу, на приемы приглашалась высшая знать и родители всех ее подруг. На каждый праздник дочь получала новое роскошное платье. Гости уже знали, что приходить следует в смокингах и платьях из тончайшего шелка. Повсюду царили блеск и очарование. На женщинах и на девочках-подростках всегда были роскошные украшения. То и дело подъезжали лимузины, дам украшали цветы, выращенные в оранжереях, а праздник по своему великолепию не уступал тому первому вечеру, когда всему свету была представлена новорожденная Коррин. Малькольм тщательно отбирал друзей Коррин, приглашая лишь «самых достойных». Отцовское обожание любимой дочери постоянно росло. Он не только часто фотографировал ее, но и заказал портрет в масле, такой чести не удостаивалась даже я. Портрет Коррин висел в Трофейной комнате, где он любовался ею наедине. На его взгляд, она была совершенна. Однажды вечером Малькольм и Коррин сидели вдвоем за обеденным столом. Мальчики еще не приехали из своих пансионов. Коррин вернулась раньше, так как Малькольм специально съездил за ней. Она сидела, как маленькая леди, прошедшая курс обучения у миссис Уортингтон, непрерывно повествуя о своих школьных успехах. Малькольм был словно загипнотизирован, его голова опиралась на руку, согнутую в локте, по лицу блуждала неизменная улыбка. Ее искрящиеся голубые глаза и мелодичный смех сводили его с ума. Я наблюдала за ними в замочную скважину. Они были так далеко от меня, гораздо дальше, чем на самом деле. Они жили собственной жизнью, а я завидовала им, завидовала тому, как удается Коррин так долго очаровывать Малькольма. Когда она закончила свой рассказ, то наклонилась вперед и машинально поцеловала его в лоб. Она сделала это так быстро, бессознательно, что казалось, все это — дело рук Божьих. Он поймал ее руку. — Ты любишь своего папочку? — Он говорил вполне серьезно, словно был совсем не уверен в этом. — О да, папочка. Она отодвинула свои губки подальше от него, чтобы еще больше помучить его своей улыбкой. — Тогда обещай мне, что останешься со мной навсегда, и тогда ты получишь все это. Он широким жестом руки обвел комнату, и Коррин посмотрела вверх на высокие потолки и усмехнулась. — Я обещаю тебе, — повторил Малькольм, — все, чем я владею, перейдет к тебе, моя принцесса. Ты останешься со мной навсегда? — Конечно, я непременно поступлю так, папочка, — добавила она, а он поцеловал ее в щеку. — Но ты также должен выполнить мою просьбу, папочка. — Проси, что хочешь, принцесса, все, чего не пожелает твое маленькое сердце. — Ты знаешь ту особую комнату наверху, папочка? Ту, которая всегда заперта? Я хочу, чтобы она стала моей! Это возможно? О, пожалуйста, скажи «да» прямо сейчас, и я перевезу туда все свои вещи сама, — добавила она, хлопнув при этом в ладоши. Ее лицо раскраснелось. — Какая комната? — спросил Малькольм, предвидя ответ. — Та комната с лебединой кроватью. О, как она прекрасна! Малькольм побагровел, а губы его побелели. — Нет, нет, — ответил он, стиснув зубы. — Тебе не следует входить туда и находиться там. — Но почему? — лицо ее искривилось в разочаровании, к чему она не успела привыкнуть. Она стиснула руки в кулачки и ударила ими по коленям. Ее руки всегда выдавали ее эмоции. Иногда они, казалось, существовали вне ее, вращаясь и поворачиваясь из стороны в сторону совершенно произвольно. — Это — плохая комната, скверная комната, — сказал Малькольм, не осознавая, что тем самым он лишь подогревает ее интерес. — Почему? — спросила Коррин. — Потому что там витает скверный дух второй жены моего отца. — Малькольм произнес эту фразу так, что каждое слово в ней звучало пугающе. — А она была непорядочной женщиной, — заключил он. — Почему она не была порядочной женщиной? — шепотом спросила она. — Это неважно. Есть вещи, о которых тебе еще рано знать, — добавил он. — Но, папочка, я уже совсем большая девочка. Мы знаем, что привидений не существует. Я не верю, что в этой комнате обитает привидение. Разреши мне переселиться туда, а если ты веришь, что там обитает привидение, глупый папочка, то я его отпугну от тебя. — Я больше не хочу говорить на эту тему, Коррин. Немедленно оставим этот разговор. — Но я хочу жить в этой комнате, — настаивала она. — Это самая красивая комната в доме; я хочу, чтобы она стала моей. Она убежала от Малькольма, а слезы ручьем текли по ее щекам. С этого времени, стоило лишь Малькольму отлучиться ненадолго из дома, как я тут же разрешала Коррин войти в лебединую комнату. Мне показался забавным ее интерес к ней. Она любила сидеть возле роскошного стола и делать вид, будто она взрослая, полная хозяйка Фоксворт Холла, готовящаяся к шикарному балу. Я знала, чем она занимается там, поскольку потихоньку подглядывала за ней в то маленькое отверстие в стене за картиной в трофейной комнате Малькольма. Конечно, Коррин и не догадывалась, что я шпионила за ней. Она присаживалась за искусно отделанный столик, расчесывая свои волосы щеткой Алисии. Однажды, закрыв за собой дверь, она сбросила с себя одежду и надела одну из ночных сорочек своей бабушки. Она затянула кружевные завязки лифа, чтобы сорочка не упала. Я поняла, как свободно она себя чувствует в ней, с каким волнением она прикасается к бугоркам наливающихся грудей и к маленькому животу. Она закрыла глаза, а на лице ее отразился экстаз, совсем не характерный для столь юного возраста. Она прошествовала, словно сказочная принцесса, которую вылепил Малькольм, и воцарилась на лебединой кровати, где довольно быстро заснула. Я следила за тем, как ее грудь то поднимается, то опускается, и подумала о том, что в этой же постели Алисия занималась любовью с Гарландом. Возможно, Малькольм был прав; здесь действительно обитали привидения; возможно, именно в ту самую минуту дьявол завлекал Коррин в свои сети. Я следила за ней украдкой; я не мешала посещать ей эту комнату и надевать старые платья Алисии и матери Малькольма. В глубине души я осознавала, что здесь обитал не просто дух Алисии или Коррин — казалось, сам дьявол пришел сюда, чтобы испортить и развратить мою маленькую дочь. САМЫЙ ЧЕРНЫЙ ДЕНЬ

— Мама, мама, я стала женщиной! Я была в саду, срезала последние летние хризантемы. Мой сад буйно расцвел в этом году, может быть, оттого, что мои дети все лето были дома со мной, и мы часто работали вместе, подкармливали и поливали цветы, пололи сорняки. Особенно высокими и гордыми казались мои элитные хризантемы — некоторые из них достигали полутора метров в высоту, они были чудесного цвета лаванды, солнечно-желтые, пурпурно —красные. Мал умолял меня принять участие в окружной цветочной ярмарке: — Ты будешь королевой хризантем, мамочка, само собой разумеется. Коррин тоже уговаривала меня принять участие в ярмарке, но я отказывалась. Я хотела сохранить эти цветы для нас, нашего дома, хотела сделать нашу жизнь ярче, чтобы подчеркнуть то счастье, которое наши дети принесли под мрачные своды Фоксворт Холла. Очень скоро наступит сентябрь, и дети разъедутся, вернувшись в свои пансионы, а Мал будет учиться в Йелльском университете, где станет воплощать те честолюбивые амбиции, которые возлагал на него Малькольм с того самого дня, когда сын появился на свет. Я отрезала лишь несколько мохнатых цветочных шапок, когда ко мне подбежала взволнованная Коррин, ее золотистые кудри развевались на ветру, как радуга, сплетенная из солнечного света. — Мама, я стала женщиной! — Дорогая, о чем ты говоришь? — Мама, у меня появились признаки женственности. Сердце мое остановилось, и я обернулась, дрожа от испуга. — Мама, у меня… Лицо ее раскраснелось, большие голубые глаза были полны удивления и восторга, и она застенчиво хихикала. — Мама, у меня появились месячные. Отныне я настоящая женщина. Наклонившись, я обхватила ее руки своими руками. Я была ошеломлена. Коррин исполнилось четырнадцать лет, и она гордилась, что стала взрослой. Как же остро переживала я вместе с нею ее радости. У меня все было по-другому. У меня месячные появились только в шестнадцать лет, когда моей мамы уже не было на свете, и мне не с кем было поделиться своей маленькой тайной. — Мама, сплети мне венок, чтобы отпраздновать это событие. Разве ты не так праздновала этот день в пору своей юности? Коррин стала собирать цветы, которые я срезала, сплетая вместе стебельки, добавляя бутоны различных оттенков, чтобы получился праздничный венок. Я наблюдала за ней с горько-сладким чувством зависти и нежности. Мне совершеннолетие преподнесло лишь терновый венец. По правде говоря, я стыдилась появления менструаций, скрывая это от всех, от отца и прислуги, стыдясь и мучаясь от того, что кому-нибудь станет известно о моем обращении к Богу и призыве помочь мне остаться маленькой девочкой. Я не хотела быть женщиной, и не без оснований, ибо что принесла мне жизнь, кроме разочарований и детей, которые готовились жить своей взрослой жизнью, и вот передо мной стояла моя младшая дочь, ставшая женщиной, которой я никогда не была и которой мне не суждено было быть. Коррин присела на карусель, стоявшую посреди сада. — Неужели ты ничего не расскажешь мне о любви, мама? Разве я уже не взрослая? О, во мне столько желаний, что я могу разорваться. — О любви, Коррин? Ты ведь совсем еще ребенок. — Но, мама, у меня столько вопросов. Мне так… — Она наклонила голову и прикрепила к золотым кудрям несколько ярких незабудок. — Мне так хочется узнать обо всем. — Коррин… — Когда мужчина целует тебя, мама, что ты чувствуешь внутри? — Дорогая… — Когда он сжимает тебя в объятиях, — она обхватила себя, подпрыгнула и завальсировала среди цветов, — ты чувствуешь, будто земля кружится у тебя под ногами? Мама, я должна обо всем знать. Я умру с тоски, если проведу остаток своих дней в Фоксворт Холле. Я хочу любить, хочу выйти замуж, я хочу вальсировать каждый вечер. Я хочу уехать в круизы в далекие страны, где женщины не носят блузок, и мужчины бьют в барабаны. О, я знаю: папе это не понравится. Он хочет, чтобы я оставалась маленькой девочкой, но этого не будет. Тебе ведь тоже когда-то этого хотелось, мама. Ты, наверное, тоже хотела встретить мужчину, который носил бы тебя на руках, обещал бы любить тебя всегда, от прикосновений которого к тебе дрожала бы земля. Заставлял ли тебя папа испытывать нечто подобное? — Твой отец… — Он такой красивый, держу пари, да, держу пари, — она обняла меня за талию и начала кружить со мной по саду. — Держу пари, ты сходила от него с ума. Тут я внезапно остановилась и присела на карусель, чтобы перевести дыхание. Неужели Коррин увидела боль в моих глазах? Страсть, к нему? Да, я испытывала страсть — страсть безнадежного ожидания любви. Но что я получила взамен? Воплощением нашей свадьбы, обещавшей нежный и чудесный союз, стало насилие. Он терзал меня с именем матери на устах. Таким было мое посвящение в любовь. Малькольм так и не полюбил меня. В глазах Коррин застыло странное выражение ожидания и даже страха. — Мама, — прошептала она, — обещай мне, что однажды мое сердце завоюет прекрасный юноша, который будет вечно любить меня. Обещай. Неожиданно глаза ее потемнели, и она нагнулась, словно корчась от боли. — Женская зрелость приносит с собой не только радости, но и боли, и каждый месяц она будет напоминать тебе о себе. Тебе известно, Коррин, отношения между мужчиной и женщиной гораздо более сложные, чем ты можешь себе представить. Это не только цветы и радуги, хотя мы от всей души этого желаем. Как учили нас поэты, любовь — это роза с острыми, колкими шипами, укрытыми под нежным, чудесным цветком. Некоторые едва замечают их, наслаждаясь чудесным ароматом, другим роза кажется маленьким цветком, который вянет и засыхает, даже не распустившись, и там остается лишь куст шипов, которые словно крошечные иголки вонзаются в твое сердце… — Мама, боль уже ушла. Я понимаю, что ты знаешь жизнь, а поэтому пытаешься меня уберечь. Но я знаю, что в сердце моем рождается пламя, которое не потушить, яркое и чистое, это — всепоглощающая светлая любовь. И я знаю, что когда она придет, я буду готова встретить ее и сделаю все, чтобы никто не смог отнять ее у меня. О, мама, я понимаю, отношения между тобой и папой далеко не безоблачные. Но ведь это совсем не значит, что так будет со мной? Я знала, что у нее все будет по-другому, так как это было у Алисии и у Коррин. Как же я ей завидовала и боялась за нее. — Не правда ли, мама? У меня все будет иначе? Я взглянула на ее лицо, нежно-розовый рот, который вопросительно приоткрылся. — Разумеется, Коррин, у тебя все будет иначе. Тебя природа наделила всем, о чем только могут мечтать женщины — красотой, нежностью, любящим сердцем. Я прижала ее к груди, чтобы скрыть слезы, которые выступили у меня на глазах. О, как я желала, чтобы дочь действительно стала моей, и она стала моей. Моей ее сделала моя горячая любовь. Наконец-то, моя любовь дала чудеснейший плод, и наградой мне стал самый очаровательный цветок во всей Виргинии. — Давай присядем, дорогая. Ты уже позаботилась о себе? — О, мама, конечно. Миссис Тезеринг дала мне все самое необходимое и, разумеется, ты ведь знаешь, мама, что девочки в школе ни о чем другом и слышать не хотят. О, я так счастлива, что это случилось именно тогда, когда настала пора возвращаться в школу. Я уезжала девочкой, а возвращаюсь женщиной! Коррин проскакала весь обратный путь к дому, и когда мы поднялись по лестнице, вдруг с ревом на сверкающем черном мотоцикле подкатил Мал. Мы обе застыли с раскрытыми ртами, глядя на его бесшабашную езду. Малькольм всегда запрещал Малу кататься на мотоцикле. Это всегда становилось предметом жарких споров между ними. Малькольм старался привить Малу интерес к бизнесу, но Мал предпочитал сеять «свои сорняки». Я пыталась помешать этому, так как эти машины, честно говоря, пугали и казались такими опасными, но Мал сходил с ума от них, и в конце концов решил взять часть денег из того доверительного фонда, который был по моему настоянию создан Малькольмом, когда родилась Коррин. И вот теперь Мал решил воспользоваться частью своих средств и купил на них мотоцикл. В душе я посмеивалась, удовлетворенная тем, что Малькольму неудалось развратить моих сыновей так, как он развратил меня. О, я очень гордилась своим Малом, таким симпатичным и красивым, мудрым не по годам и любящим повеселиться. Я была рада, что его мечта сбылась. Он сиял, когда подъехал к нам, а Коррин прыгала и бегала от волнения, видя своего старшего брата за рулем такого большого мотоцикла. — Привет, Коррин! Хочешь прокатиться? Он запустил мотор. Его молодое тело восседало на мотоцикле, ноги были широко расставлены. На нем были кожаные ботинки с металлическими заклепками и развевающийся красивый белый шелковый шарф, как на летчике времен второй мировой войны. — О, мама, мама, можно? — Коррин, ты молодая девушка. Это очень опасно. Я уже несколько раз запрещала тебе… — Мама, — возразил Мал, — я просто сделаю несколько кругов по подъездной дороге. Не будь такой старомодной. — Можно? Пожалуйста, мама? — Ты считаешь, что так не следует вести себя порядочной девушке? Но у брата Люси Маккарти есть мотоцикл, и он иногда подвозит ее в школу, а Маккарти — очень богатая, влиятельная семья, и даже папа иногда говорит, что… Мал снова запустил мотор. Гул разнесся по всей трассе. Я не хотела, чтобы вышел Малькольм и увидел из-за чего поднялась шумиха. — Мама, — сказал Мал, отбрасывая грязь сапогом. — Мы покатаемся только по подъездной дороге. Я высажу Коррин у ворот, и она пойдет обратно пешком. Ну, а если ты не разрешишь мне покатать ее, то я посажу тебя. И двое моих детей весело рассмеялись, а я, волнуясь, сказала: — Только вокруг подъездной дороги. — О, спасибо, мамочка, — закричала дочь и взобралась на огромный мотоцикл, крепко обхватив Мала за талию. Честно признаться, они выглядели потрясающе. Коррин с пушистыми льняными волосами, и Мал в кожаном пиджаке, сапогах и с белым шарфом. — Будьте осторожны, — напутствовала я их, но слова мои потонули в реве мотора, машина сорвалась с места, разбрасывая в стороны гравий и песок на своем пути. Как только они скрылись из виду, кто-то прикоснулся к моему плечу. — Что это было? — обратился ко мне холодный, сердитый голос Малькольма. Я обернулась, чтобы возразить ему. Его гнев уже готов был стать разрушительным по силе, но внешне он был сдержан, лишь лицо его стало пунцово-красным, его злые глаза словно вылезли из орбит, а сжатыми кулаками он упирался в бедра. Он был похож на перегретый котел, готовый взорваться. — Неужели то, что я видел, было на самом деле? — потребовал он. — Малькольм, я давно перестала обращать внимание на то, что тебе кажется, — парировала я. Затем я присела на ступеньку крыльца. Он был так рассержен, что казался пародией на самого себя. Мне захотелось высмеять его страдания. — Что же такое, ты думал, ты увидел? — спросила я. — Я увидел, — заревел он, — как вышедшая из ума немолодая женщина позволила своей младшей дочери забраться на мотоцикл вместе с ее ненаглядным старшим сыном. На мотоцикл, к которому я даже подходить запрещал. Она разрешила это, совершенно не задумываясь о благополучии и безопасности своих детей. Я увидел, как они забрались на эту чертову машину и умчались, словно хулиганы по проселочной дороге. А затем я снова увидел ту же сумасшедшую, уже немолодую женщину, которая стояла и улыбалась. — Я улыбалась, — ответила я, повысив голос и вложив в него всю гордость за своих детей, потому что сама хотела прокатиться. — Ты еще большая дура, чем я мог предположить, Оливия. Ты была дурой, когда втянула меня в авантюру и заставила открыть счет на детей, чтобы они смогли бездумно тратить деньги, когда им едва минуло восемнадцать. Какое, скажи мне, у них может быть здравомыслие и ответственность в таком желторотом возрасте. И этому человеку мне предстоит передать в руки судьбу финансовой империи, которая насчитывает несколько миллиардов долларов? Я тебя предупреждал… Дай мне возможность распоряжаться деньгами; предоставь мне контроль над всеми расходами; нет, ты хотела шантажировать меня, чтобы дать им в руки целое состояние и потом разбазарить его. Да, именно этим Мал и стал заниматься… растранжиривать деньги. Я настаиваю, и я требую… чтобы ты приказала ему немедленно продать эту штуку и попытаться возместить хотя бы часть расходов. — Я не знаю, смогу ли я это сделать, — сказала я еще более спокойным голосом. Я знала, чем спокойнее и мягче я говорю, тем скорее он взбесится. — Как? Почему нет? — Эти деньги — его собственность, которой он волен распоряжаться по своему усмотрению. Я не имею права требовать у него отчета по любому поводу. Это было бы покушением на его независимость, а обретенная им независимость очень важна на данном этапе его жизни. По крайней мере, ты обладал ею в полной мере, — добавила я. — У меня было больше здравого смысла в этом возрасте. — Он со злостью взглянул на меня. — Тебе, я уверен, это все очень нравится. Ты полагаешь, что таким образом сможешь отомстить мне, ведь так? — Конечно, нет, — ответила я, хотя сказанное им было в значительной степени правдой. — Это ляжет тяжелым бременем на твою совесть, — предупредил он меня, грозя указательным пальцем правой руки. — Придет время, когда ты пожалеешь, что не прислушалась ко мне, — добавил он с той уверенностью Фоксвортов, которую я уже возненавидела. Он оглянулся и еще раз молча взглянул на меня. Я ничего не сказала. Затем он снова взглянул на меня, и я поняла, что он успокоился, чтобы продолжить разговор. — Итак, ты хочешь, чтобы я отправил старшего сына в Йелльский университет на этом чертовом мотоцикле. Ты ведешь подкоп под меня, Оливия. Ты знаешь, какое будущее я готовлю Малу. Я не могу позволить ему разъезжать подобно шпане на этой новомодной тарахтелке. А Джоэл — посмотри, в кого ты его превратила — в слюнтявого музыканта, я ведь предупреждал тебя. Он плохо кончит, послушай меня. — Алисия верила, что Джоэл — настоящий гений, — вежливо возразила я ему. — Она называла его музыкальным гением, и он действительно такой, если бы ты, Малькольм, хоть немного сознавал бы, что гении бывают во всех областях жизни, а не только в обогащении. Его губы язвительно задрожали. Глаза его сверкали, как два раскаленных угля, поблескивая от скрытой в них ярости. Вены на его висках выступили.Он сглотнул и сделал шаг вперед. Плечи его поднимались, грудь его порывисто задышала. — Ты используешь моих сыновей, чтобы отомстить мне. И не отрицай. Ты распускаешь их так, как размахивала бы плетью над моей спиной, над моей голой спиной, получая удовольствие от каждого удара, — предупредил он меня. — Но помни, твоя месть аукнется тебе самой. — Не пытайся возложить вину на меня, — быстро парировала я. Дни, когда он мог угрожать мне, давно миновали. — Не я побуждала мальчиков игнорировать твои приказы. Они таковы, какими сделал их ты, точнее сказать, не сделал, потому что никогда не уделял им достаточно внимания, чтобы указать образцы добродетели. Сколько раз я просила тебя, нет, умоляла тебя заняться ими, стать для них настоящим отцом? Но нет, ты имел свои косные взгляды на то, какими должны быть отношения между отцом и сыновьями, ты наказывал их только потому, что на память тебе приходил твой собственный отец. Ну, а теперь ты пожинаешь урожай. Ты посеял семена, а не я. Если урожай не по вкусу, что ж, это дело рук твоих. Да, это дело рук твоих, а не моих, — повторила я. — Мои сыновья могут быть навсегда потеряны для меня, — заревел он, — но у меня еще есть дочь. И она моя, Оливия, моя. Ты слышишь меня? И я не позволю ей носиться на этих ужасных мотоциклах, как всей этой подростковой шпане. Я не дам тебе настроить ее против меня. Я не позволю тебе ставить ее жизнь под удар! — А вот и она сама, Малькольм. Не порть ей этот день своей идиотской яростью. Коррин бежала по длинной аллее и махала рукой мне и Малькольму. Она была довольно далеко, и я решила, что ее жесты были следствием ее волнения. Темная туча закрыла солнце, и я видела лишь ее машущие руки, словно крошечные голубки, кланявшиеся мне, и эти голубые глаза, словно светящиеся сапфиры на ее бледном лице. О, если бы я знала! Если бы я знала, что видели сейчас эти прекрасные голубые глаза! — Мама! Папочка! Мама! Папочка! Я подбежала к ней. Я знала, что случилось нечто ужасное. — Малькольм, — закричала я, — Малькольм, быстрее ко мне! Коррин застыла, упала на колени и заплакала. — Коррин! — закричал Малькольм. — Девочка моя, дорогая, что случилось? Ты ушиблась? О, Боже мой! — О, папочка, папочка. Это — Мал. Это — Мал, он… о, Боже мой, о, Боже мой, — зарыдала она. — С тобой все в порядке, моя драгоценная? — зарыдал Малькольм, прижимая ее к себе. — Что случилось с Малом? Что случилось с моим сыном? — завопила я. — Он… мы… о, Боже мой, мама, он попросил меня слезть, а сам… он… он… ехал так быстро, о, мама. — Где мой сын! — Мотоцикл просто взревел, мама. Все произошло так внезапно. Мал ехал под гору и вдруг… — Да? — закричала я чужим голосом. Он звенел, как звериный вой. — А затем мотоцикл, казалось, взлетел, и через мгновение я увидела, как он срывается с уступа в пропасть и о, Боже мой… раздался страшный взрыв и поднялось огромное облако из пыли и дыма, и я побежала домой за папочкой. Я побежала вперед по проселочной дороге, а затем по шоссе. — Мал, мой любимый сынок, мой Мал! Я увидела, как поднимается огромное черное облако. На дне ущелья полыхал яркий, словно полуденное солнце, костер. Я хотела бежать туда, вниз, к сыну, но Малькольм с силой удерживал меня. — Остановись, Оливия, ты уже ничем не сможешь помочь ему, — произнес муж холодным и отрывистым голосом. Я стала царапать его руки ногтями, словно безумная. Я должна была увидеть Мала. — Это — мой сын, — закричала я. — Я должна его спасти! Малькольм тряс меня, тряс меня, пока смотрел на клубы черного дыма, которые валили из глубокого оврага. Затем он взглянул на небо, которое вдруг стало далеким и холодным. Он опустил меня на землю и стал обнимать Коррин, которая молча плакала. Она видела, как из оврага поднимается столб черного дыма, окрасивший небо в черный цвет. Этот черный дым не только закрыл солнце, но и омрачил всю мою дальнейшую жизнь. Мал. Мой первый сын. Моя первая любовь. Мал. Я хотела грызть землю, добраться до центра земли, уничтожить весь мир, чтобы ничего не осталось. Малькольм и Коррин в изумлении смотрели на меня, им тяжело было нести мою печаль, так она была горька. — Я должна идти к нему, — настойчиво твердила я, вставая на ноги, но Коррин обхватила меня руками, а Малькольм посмотрел на меня таким ледяным взглядом, словно хотел сжечь и испепелить мою душу. — Слишком поздно, Оливия. Ты упустила своего сына. Мал умер. Бог дает и Бог призывает к себе. В тот день, когда мы хоронили Малькольма, казалось, весь мир скорбел вместе с нами. Небо было темным и страшным, вдалеке слышались раскаты грома, как будто Бог воплощал свой приговор, напоминая нам, что он всемогущ и может уничтожить всех смертных муравьишек одним своим выдохом. На похоронах были сотни скорбящих — друзья Мала и Джоэля, подруги Коррин, деловые партнеры и приятели Малькольма. С моей стороны был только один плакальщик — Джон Эмос, мой последний и самый верный родственник, который совершил утомительное длинное путешествие из Коннектикута, как только получил мою телеграмму. Мы поддерживали переписку долгие годы, и на моих глазах Джон Эмос стал проповедником слова Божьего. В тот день он отправлял траурную панихиду по моему любимому и дорогому Малу. Безгласный крик, что раздирал мою грудь на протяжении трех дней, нельзя было успокоить проникновенными словами Джона Эмоса. — Наш возлюбленный Мал отошел в лучший мир. Его истинный отец призвал его к себе на грудь в расцвете юности, и отныне эта невинная душа обретет вечный покой. Его Отец воистину затребовал его. Малькольм посмотрел на меня ледяным взглядом, его блуждающие голубые глаза стремились пробуравить мою черную вуаль. Мы стояли у ската могильной ямы, между нами стояли Коррин и Джоэл. Джоэл ухватился за мою руку, а Коррин держала руку отца. За два долгих дня, что минули со дня ужасной трагедии, Малькольм не произнес ни слова, но я могла понять по его взгляду, что в смерти сына он винит лишь меня, молчаливо упрекая меня в том, что если бы я не ослушалась его и не позволила бы Малу купить мотоцикл, мой дорогой сын остался бы со мной. О, как это было несправедливо, что Мала отняли у меня. Я хотела отрезать себе волосы, вырвать руки и ноги, я умоляла Бога призвать меня и вернуть мне Мала. Мир распался, и всю вину я возлагала на себя. Неужели Малькольм был настолько всемогущ, что мог заручиться помощью Бога, чтобы наказать тех, кто бросил ему вызов? Я пребывала в уединении в своей комнате, Коррин и Джоэл приходили иногда, чтобы утешить меня, хотя они также очень сильно переживали. Но как я могла утешить их? Мал умер. Мал умер! Мой дорогой и любимый сын умер! И в памяти вдруг всплыла сцена, когда, стоя в детской, он смотрел на меня своими пытливыми глазами, лицо его было вполне серьезно, его осанка была прямая. — А папа покатает нас на машине? — спросил он. — Он обещал нам. — Не знаю, Мал. Он часто дает обещания, а потом забывает о них. — Почему он тогда не записывает их? — спросил мальчик. У него был логический ум даже тогда, в раннем детстве. И вот он умер. Когда застучали капли дождя, и раздались раскаты грома, которые все нарастали и усиливались, моего дорогого Мала опустили в могилу и один за другим, Малькольм, я, Джоэл и Коррин подходили, брали горсть земли и бросали ее на гроб сына. Моя темная вуаль скрывала мои слезы, но я настолько ослабла, что едва могла двигаться. Как мне захотелось прыгнуть к нему в могилу, чтобы нас вместе засыпали комьями грязи и заслонили бы от всего окружающего мира. Но мне следовало продолжать жить, оставаться сильной, как приказал мне Джон Эмос, во имя Коррин, Джоэля. Малькольм держался отстраненно даже от Коррин, и она была смущена и сбита с толку. Двое детей, вероятно, спрашивали друг друга, не умерла ли любовь к ним отца вместе с Малом. Джоэл был, конечно, убит горем больше других. Он почти ничего не говорил, но держался все время возле меня, прислушиваясь к каждому моему слову, наблюдал за каждым моим жестом, словно думал, что в моих силах изменить ход событий и вернуть его брата. Они были так близки друг другу, несмотря на разницу в возрасте и в темпераменте. Я знала, что Джоэл всецело зависел от Мала и все время глядел ему в рот. Мал был буфером между братом и отцом, которого он все еще панически боялся. Это было нетрудно понять; отец ничего не сказал ему за все это время; ни одного утешительного слова, ни одного ободряющего жеста. Коррин все это время тоже была предоставлена сама себе, виня себя во всем случившемся, так же как и я, желая повернуть время вспять и воскресить Мала. Именно Джону Эмосу, а не Малькольму, удалось утешить ее, смягчить ее страдания. Из всех Фоксвортов только Малькольм держался особняком, величественный, исполненный собственного достоинства и одинокий в своем горе. На следующий день Малькольм вернулся к делам. Джон Эмос остался у нас, они вместе с Коррин перечитывали Библию, при этом он держал ее за руку, когда она плакала, успокаивал ее, то есть был для нее любящим отцом, роль которого всегда исполнял Малькольм. Джон стал высоким, несколько долговязым мужчиной с темно-каштановыми волосами, уже довольно редкими, было очевидно, что он начал раньше времени лысеть. Это добавляло ему некоторое достоинство и зрелость. У него было суровое, бледное лицо пастора и довольно прямые губы, словно они были написаны художником. Он казался мудрее, гораздо старше своего тридцать одного года. Из моих писем он знал, чем были для меня сыновья, он также имел представление об отношениях между мною, а также Малькольмом и Коррин. Он достаточно ясно представлял мои чувства к Малькольму. Мне казалось, он прекрасно понимал меня, сознавал, что в случившемся я прежде всего виню себя, и он не хотел позволить мне нести этот тяжкий крест, это бремя вечной вины. — Оливия, — обращался он ко мне теплым, спокойным голосом, звучавшим как бальзам для моего истерзанного сердца, — именно Бог призывает нас, и он отдает должное каждому. Он забрал сына, которого не смог по достоинству оценить Малькольм. Возможно, его послание было обращено к Малькольму — научиться любить того, кто является близким ему по крови, а не пытаться лишь повелевать им — ибо ты видишь, где заканчивается господство. Не вини себя ни в чем, Оливия. Божьи помыслы всегда неисповедимы, но они справедливы и истинны. Малькольм невзлюбил Джона Эмоса с самой первой встречи, но для меня это не имело значения. Напротив, неприязнь Малькольма к Джону Эмосу лишь убеждала меня в том, что он — действительно ценный и необходимый для меня человек. Без его деятельной помощи, четких указаний прислуге, практического руководства всем хозяйством, подготовки к встрече всех, стремившихся выразить свое соболезнование и утешение, я бы просто ушла вслед за сыном — вот почему после похорон я решила попросить его остаться с нами в Фоксворт Холле. Коррин уже пора было возвращаться в школу. И я с уверенностью могла сказать, что ей не терпелось поскорее покинуть этот мрачный, холодный, погруженный в траур дом. Она любила Мала так же сильно, как и любая младшая сестра любила бы своего старшего брата, но для молодой, полной жизни, любви и надежды девушки тень смерти не тянется так медленно, как для тех, у кого впереди уже почти не осталось ни надежд, ни грез. В тот день, когда мы проводили Коррин, я предложила Джону Эмосу остаться у нас. Джону, без сомнения, пришлась по душе эта идея. Он не испытывал большой радости от своей нынешней работы. Я пригласила его в гостиную. — Я бы хотела, — начала я, — чтобы вы остались в Фоксворт Холле, стали бы мне помощником и советчиком. Официально вы будете считаться нашим слугой, но вы и я всегда будем сознавать, что вы гораздо больше значите для меня, — закончила я. Горе ослабило мой организм, изменило меня, а тело мое являлось лишь панцирем, за которым укрывалось мое страдающее сердце. Действительно, я не вынесла бы длительного сосуществования наедине с Малькольмом. Я не могла уже противостоять ни ему, ни его мании величия, что становилась нестерпимей день ото дня. Мне нужен был помощник, который смог бы придать мне новые силы, встал бы на мою сторону. Мне была очень нужна поддержка истинно верующего, Богом избранного человека, который смог бы отвести и разрушить злые помыслы Малькольма. Я не хотела позволить испортить жизнь последнему моему сыну, не хотела отдать ему в руки и судьбу Коррин, которой он смог бы распоряжаться по своему усмотрению. — Будь так любезен, Джон Эмос, останься в нашем доме. Ты являешься моим утешением и опорой — ты единственный представитель того родного гнезда, которое я навсегда покинула, и мне так необходима твоя сильная христианская рука, которая будет направлять мою жизнь. Джон в раздумье кивнул. — Я всегда восхищался тобой, Оливия, — сказал он, — восхищался твоим умом, целенаправленностью, силой воли и решительностью; но более всего, твоей верой в Бога и его пути. Даже сейчас, в дни своего траура, ты не винишь Бога за жестокое отношение к тебе. Ты — само вдохновение. Многие женщины хотели бы походить на тебя, — закончил он, кивнув головой, словно только что сделал важное открытие. Я поняла, почему Малькольм невзлюбил его. Он строил свои умозаключения, как и Малькольм, с определенной уверенностью, но там, где Малькольм строил суждения, исходя из самонадеянной веры в себя, Джон Эмос приходил к ним из глубокой веры в Бога и его волю. — Благодарю тебя, Джон. Но вопреки твоему мнению, я — женщина, также имеющая слабости. И мне очень нужен в этом доме верный друг, который помог бы правильно воспитывать детей и помогать мне поддерживать в этом доме должный порядок и возвышенный дух, — добавила я. — Я понимаю, и я не могу представить себе более возвышенного предназначения. Давным-давно я осознал, что мое предназначение состоит в деятельности, которой другие либо боялись, либо не желали заниматься. Бог всемогущий по-своему затребует к себе своих воинов, — заключил он с улыбкой. — Я полагаю, — ответила я, внимательно глядя на него,-ты сегодня смог воочию убедиться в том, о чем я писала тебе в своих письмах. Ты, вероятно, догадался, почему я иногда чувствую себя здесь очень одинокой. — Да. А твое понимание намного глубже моего. Ты, я могу это уверенно заявлять, можешь рассчитывать на мою симпатию и преданность. Взгляд его карих глаз, далеко не ясных и не теплых, стал неподвижным. Он сделал шаг навстречу. — Я клянусь тебе, Оливия, — добавил он, — пока я здесь рядом с тобой, ты никогда не будешь чувствовать себя одинокой. Я улыбнулась и протянула ему руку. Он бережно взял ее, и это рукопожатие означало заключение договора со мной и со Всемогущим создателем. Это событие стало самым большим утешением для меня за последние годы. Когда я сообщила эту новость Малькольму, его реакция была наиболее типичной. Он удалился к себе в библиотеку. Завеса молчания, спустившаяся на Фок-сворт Холл, застыла словно тяжелый влажный воздух перед летней грозой. Тускло поблескивали огни вдалеке, небо над нами было затянуто облаками, звезд на нем не было видно. Неистовый ветер заставлял скрипеть ставни окон. Казалось, что они хрустят меж зубов злобного и мстительного зверя. Мальк льм стоял спиной к двери, сжав в кулак руки и рассматривая книги, стоявшие на верхней полке. Он не обернулся, когда я вошла, хотя, наверняка, он слышал мои шаги. Я подождала несколько секунд. — Я приняла решение, — наконец произнесла я, — нанять моего кузена Джона Эмоса на должность лакея. Малькольм резко обернулся. На лице у него застыла ужасная гримаса, смесь боли и гнева, искажавшая прекрасные черты его лица. Никогда его рот не был так перекошен, а глаза не были так холодны. — Какого лакея? У нас ведь есть слуга. В его устах обычные слова звучали как страшное богохульство. — Этот слуга еще к тому же и личный шофер. Это не соответствует нашему положению, к тому же это пустая экономия недостойная такой семьи и такого дома, как наш, — твердо возразила я. — И в такое время ты думаешь о прислуге? — он был, казалось, поражен и расстроен одновременно. — Ты сегодня не был на работе и не отвечал на деловые звонки? Ты не отдавал никаких распоряжений своим подчиненным? Ты все время думал о Мале? — спросила я его, и в голосе моем звучали укор и обвинение. Он покачал головой, но не для того, чтобы опровергнуть сказанное мною, но лишь для того, чтобы подчеркнуть свое отвращение. — Мне не нравится этот человек. На мой взгляд, он — темная лошадка. — И тем не менее я наняла его. Ведение хозяйства всегда было и будет в моей компетенции. Нам необходим слуга, который выполнял бы лишь обязанности лакея, а у Джона Эмоса есть все необходимые для этого качества. Он порядочный, религиозный человек, понимающий запросы людей нашего класса. Он согласился принять на себя такую обязанность и приступит к ней немедленно. — Ну что ж, в этом случае он будет твоим лакеем, а не нашим, — вызывающе заметил Малькольм. — Как тебе будет угодно. Со временем, я убеждена, ты по достоинству оценишь этого человека, — спокойно добавила я. Он повернулся ко мне спиной и снова уставился на книжные полки. — Джоэль уезжает завтра утром, — сказала я. Он даже не повернулся ко мне. — Это хорошо. Ему лучше вернуться в школу и заняться делом и учебой, чем торчать здесь. Это лишь усиливает его переживания, — заключил муж и помахал рукой, как будто отпуская меня. Я подтянулась. — Он не вернется в школу, — проговорила я с легким выдохом. Изумленный Малькольм вновь обернулся ко мне. — Что ты сказала? Не вернется в школу? Что ты имеешь в виду? Куда же в таком случае он направляется? — Незадолго до гибели Мала Джоэль прошел прослушивание в оркестре, и они были поражены его необычайными способностями. Ему было предложено принять участие в нынешних гастролях в Европе. Из дома он направится прямо в Швейцарию. Малькольм просто закипел от злости. — Гастроли! Оркестр! Швейцария! — закричал он, жестикулируя руками при каждом слове. — Фоксворт, профессиональный музыкант, зарабатывающий чаевые и путешествующий с горсткой женоподобных, бесхребетных, «художественных» слюнтяев. Я не хочу и слышать об этом, ясно тебе? — И тем не менее, именно этого хочет он сам, — сказала я как можно спокойнее, словно гася его гнев. — Я не собираюсь толкать еще одного из моих сыновей на крайние меры лишь затем, чтобы доказать тебе, что он имеет право жить собственной жизнью, а не той, которую ты ему избрал. Глаза Малькольма сузились, и несколько секунд он молчал. — Хорошо, но пусть он знает, — медленно заговорил он, отчетливо произнося каждое слово своим ужасным, злобным тоном, — что если он уедет из дома и затеет подобную авантюру, его никогда больше не примут здесь. — Я понимаю это, отец. Мы вдвоем обернулись и увидели в дверях библиотеки Джоэля. Он стоял с чемоданами в руках. Я и не предполагала, что он уезжает этой ночью. — Именно этого он хочет для себя, — мягко сказала я, глядя на сына. — Он достаточно взрослый, чтобы принимать самостоятельное решение. Он уже имеет на них полное право. — Это твое очередное безумие, — загрохотал голос Малькольма, а сам он направил на меня свой указательный палец, словно вынося мне приговор. — Это ляжет еще одним тяжелым камнем вины на твою совесть. — Что? — Я сделала несколько шагов навстречу ему, чувствуя, что лицо мое пылает от гнева. — Ты стоишь здесь и пытаешься возложить вину на мою голову? Ты, который посеял грех в этом доме, пригласил его сюда словно желанного гостя? Ты ел рядом с ним, гулял рядом с ним и спал рядом с ним, — добавила я. — Ты навлек Божий гнев на дом Фоксвортов, а не я. Если на ком и лежит вина за происшедшее, то на тебе, а не на мне, — ответила я, указывая пальцем на Малькольма. Он взглянул на Джоэля и отвернулся. Я подошла к Джоэлю, и мы вдвоем, взявшись за руки, вышли на крыльцо. Джоэль и я стояли у парадного входа в Фоксворт Холл, смотрели на автомобиль и темноту, что уже окутала нас. — Мне жаль покидать тебя в такое скорбное время, — обратился сын ко мне, — но я боюсь, что если я не уеду сейчас, я уже никогда не уеду. Мал наверняка пожелал бы мне счастливого пути. Мне кажется, я вижу, как он стоит здесь у пианино, улыбается и подбадривает меня, — сказал Джоэль, слегка обрадовавшись нахлынувшим на него воспоминаниям. — Да, я тоже так думаю, — ответила я. — Как я буду скучать по тебе, Джоэль, — обратилась я к нему, схватив его за руки и поднеся их к губам, целуя их. — Ты мой единственный сын, мой любимый Джоэль, у меня остался только ты. Пожалуйста, отправляйся с Богом и будь счастлив. — Я собирался спуститься к вам и сам сказать обо всем, — проговорил Джоэль. — А я не отказываюсь от собственных слов, — сказал Малькольм, указывая на него пальцем. — Если ты бросишь школу и начнешь бахвалиться своей дудкой в Европе, я вычеркну тебя из своего завещания. Долгое время Джоэль и Малькольм пристально рассматривали друг друга. — Ты никогда не понимал меня, отец; точно так же ты никогда не понимал Мала, — сказал он без боли в голосе. — Никто из нас не унаследовал твою всепоглощающую страсть к всемогущему доллару. — Это потому, что у тебя было всегда полно их, — прервал его Малькольм. — Если бы ты был беден, ты не стоял бы здесь и не говорил так дерзко и вызывающе. — Может быть и нет, — согласился Джоэль. — Но я не был беден, и я таков, каков я есть. — Он посмотрел на меня. — До свидания, мама. Я буду очень скучать по тебе. Меня уже ждет машина. — И ты разрешишь ему уехать? — спросил Малькольм. Когда я взглянула на Джоэля, то во взгляде его разглядела так много своего. Казалось, что не он, а я уезжаю, убегаю, спасаясь от горя и бед, от холодных и страшных призраков, поселившихся навечно под сводами Фоксворт Холла. — Спасибо тебе, мама, — он наклонился и обнял меня, поцеловав в щеку. Я обняла его и прижала к себе на несколько секунд, а затем он побежал к машине. Оттуда он снова помахал мне и, наконец, залез в нее. Мы с Джоном Эмосом долго наблюдали за тем, как машина тронулась с места и затем скрылась в холодной осенней ночи, ее задние огни поблескивали некоторое время как две яркие красные звездочки, а затем угасли во Вселенной. Часть третья

СУМЕРКИ И СОЛНЕЧНЫЙ СВЕТ

Я горевала. Я горевала об утрате моего любимого Мала; я горевала о том солнечном счастливом лете, когда меня окружали все мои дети, счастливые и здоровые — время, которое ушло безвозвратно. Единственной отрадой в эту долгую, суровую зиму были случайные письма от Коррин, которая едва оправилась после трагической гибели Мала, да редкие весточки от моего любимого Джоэля. Джоэль, тот слабый и вечно испуганный мальчик, юноша, который, наконец, встал вровень с отцом, оказался в Европе. «Синьор Джоэль Фоксворт.» Так было написано в итальянской газете, которую он прислал. «Блестящий молодой пианист, монсеньор Фоксворт — писали французские газеты, — это талант, за которым будущее.» Гордость наполнила мое сердце, гордость, от которой предостерегал меня Джон Эмос: — Гордость всегда предшествует падению, Оливия, помни наставления Бога, и пусть они будут руководством для тебя. Но моя гордость не была гордыней, это была гордость за своего единственного сына, которого пожелал оставить мне Господь. Я любила угрожающе размахивать хвалебными отзывами о музыкальных достижениях Джоэля перед лицом Малькольма. — Ты утверждал, что твой сын — неудачник, Малькольм, — усмехалась я. — Но вот, взгляни, как весь мир преклоняется перед его талантом. И вот однажды, в первый весенний день, когда весь мир, и я вместе с ним, раскрыл объятия пробуждающейся жизни, к нам пришла телеграмма. Телеграммы никогда не приносили мне хороших вестей, и, глядя на желтый конверт, прикасаясь к нему дрожащими руками, я не смела открыть его. «Джоэль», — мелькнуло у меня в голове, и я невольно прошептала это имя и каким-то внутренним чутьем, еще не раскрыв конверта, я уже знала, что написано внутри. «Господину Малькольму Фоксворту. Точка. С глубочайшим прискорбием я вынужден известить Вас о том, что Ваш сын Джоэль пропал без вести во время снежной лавины. Точка. Мы не смогли обнаружить его тело и тела пяти его товарищей. Точка. Позвольте выразить Вам свои глубочайшие искренние соболезнования». Я смяла телеграмму в руке и посмотрела в окно. Я не могла плакать или стонать; для своего второго, последнего сына, у меня уже не осталось слез. Они пролились и иссякли над Малом, а теперь в моем сердце было сухо и пусто. Я скорбела так, как горевала бы пустыня; пустыня, где ничего не сможет вырасти, пустыня, где единственным порывом является дыхание песка, заносящего все живое. И вновь мой мир стал безнадежно, безвозвратно серым. Малькольм на первый взгляд повел себя странно. Вначале он отказывался поверить в то, что Джоэль действительно погиб. Я показала ему смятую телеграмму, как только он вернулся из командировки. Я ничего не сказала, я лишь вручила ему смятую бумажку, как только он переступил через порог. — Что еще такое? — спросил он. — Затерялся во время снежной лавины? Он отдал мне обратно телеграмму, словно отклонил какое-то коммерческое предложение, а сам удалился, занявшись бумагами в библиотеке. Но когда пришло официальное подтверждение — рапорт полиции, то уже ни он и ни я не могли отрицать друг перед другом свершившегося факта. Тогда я зарыдала; сердце мое разрывалось на части; и оказалось, что в глубине моей опаленной души был сокрыт целый источник слез. Воспоминания нахлынули на меня, и перед моими глазами вновь вставали Джоэль и Мал, которые вместе сидели, гуляли, играли и обедали. Иногда их окутывал мрак, и я могла различить лишь их лица в темноте. Иногда я тайком пробиралась в детскую, где перед моими глазами представали все трое — Кристофер, Мал и Джоэль. Мал вел себя так, словно был их учителем, а Джоэль с Кристофером пристально смотрели на него и внимательно слушали. Я поднимала с пола их детские игрушки и, прижав их к груди, долго и безутешно плакала. Малькольм предпочел уединиться в библиотеке. Я не смогла бы сама устроить панихиду по сыну, и если бы не деятельная помощь Джона Эмоса, мой дорогой и любимый Джоэль, мой второй и последний сын, так и предстал бы перед Господом без должного обряда. Джон Эмос оказал мне неоценимую помощь, он даже съездил в пансион к Коррин, чтобы лично сообщить ей трагическую весть и вернуться вместе с ней домой. В день поминовения на мне и Коррин были те же траурные платья, что и на похоронах Мала, и словно два привидения мы спустились по винтовой лестнице в холл. Задрапированный в черное сукно экипаж, нанятый Джоном Эмосом, ждал нас у парадного входа. Джон терпеливо стоял около него. — Боюсь, что Малькольм не будет присутствовать на службе, — сообщил он. — Он попросил меня сопровождать вас. Я подняла вуаль и огляделась по сторонам. Одетая в черное, прислуга ждала приказания отправиться на траурную церемонию и оплакать прекрасного юношу, который на их глазах превратился в мужчину. Но отца юноши нигде не было видно. Я ворвалась в библиотеку. Муж сидел за письменным столом, повернувшись к нему спиной. Он развернул свой стул и неподвижно смотрел в окно. Небо было бледно-серым, а воздух казался довольно прохладным даже для мартовского дня. День нынешний, не обещавший ни солнца, ни тепла, был зеркалом моей жизни. — Как ты осмеливаешься игнорировать панихиду по собственному сыну? — закричала с порога я. Он не пошевелился, чтобы хоть как-то отреагировать на мое появление. Я вдруг перепугалась за него. Неужели я ощущала жалость к нему? Жалость к человеку, который готов был сломить дух своих собственных сыновей? Жалость к Малькольму Фоксворту? Он казался таким жалким и растерянным среди всех его несметных владений, охотничьих трофеев, гроссбухов, ценнейшего антиквариата, теней всех тех женщин, которых он соблазнял в своем кабинете. — Малькольм, — спокойно сказала я, — начинается служба по нашему сыну, твоему сыну. — Он медленно поднял руку, а затем снова уронил ее на ручку кресла. — Как ты можешь не пойти туда? — Это ложь, — наконец вымолвил он. Голос его показался мне странным, он звучал, словно далекое и глухое эхо. — Похороны без тела? Кого мы хороним? — произнес он, запинаясь. — Это служба в память о его душе, в честь его души, Малькольм, — сказала я, подойдя почти вплотную к нему, пока не взглянула на него в упор, но он не повернулся. Он лишь встряхнул головой. — А что, если его обнаружат целым и невредимым после этой панихиды? Я не хочу превращать ее в посмешище и не собираюсь в этом участвовать, — сказал он тем же безвольным голосом с неизменным выражением лица. — Но ты видел полицейский рапорт, ознакомился с деталями. Это был официальный документ, — сказала я. — Какой смысл отвергать очевидную реальность? Почему, в отличие от всех окружающих, Малькольм пытался заниматься этим. Я полагаю, что он, вероятно, считал, что может отсрочить признание своей вины за содеянное. Он был убежден и в том, что придя на траурную панихиду, он не сможет избежать признания горькой истины. — Уходи, — сказал он. — Оставь меня в покое. — Малькольм, — начала я, — если ты… Он развернулся на кресле, глаза его налились кровью, его лицо было перекошено от боли и гнева. Я с трудом узнала его. Я даже отступила назад, боясь, и не без оснований, что в него вселился сам дьявол. — Убирайся! — заорал он. — Оставь меня в покое. — Он снова отвернулся к окну. Некоторое время я стояла и рассматривала его, а затем вышла, оставив его одного в потемках, наедине со своими собственными мыслями. Большинство из тех, кто присутствовал на похоронах Мала почтили и память Джоэля. Никто не поинтересовался у меня, где Малькольм, но я слышала шепот вокруг и видела, что пришедшие адресовали свои вопросы Джону Эмосу. Коррин стояла рядом со мной, но казалась несчастной и покинутой всеми без поддержки Малькольма. Малькольм находился в добровольном заточении в библиотеке в течение нескольких суток и, к удивлению всех, захотел увидеть лишь Джона Эмоса, который приносил ему завтраки и обеды. Стоило лишь мне войти и заговорить с ним, как он отворачивался к окну и не отвечал на мои вопросы. Позднее Джон Эмос сообщил мне, что Малькольм проходит путь духовного преображения. Однажды вечером, уже в конце недели мы вдвоем с Джоном обедали в столовой. У Коррин пропал аппетит. Она отправилась поговорить с Малькольмом, надеясь развеселить его и разогнать те грозовые тучи, что сгустились над нашим домом. Она горячо любила своего брата; но она была молода, и перед ней был открыт весь мир, а она очень хотела начать жизнь сначала. Внезапно, она с шумом выбежала из кабинета Малькольма. — Это безнадежно, — объявила она. — Папочка не перестает горевать! Но жизнь не может остановиться. Я тоже люблю Джоэля и Мала, но я хочу жить. Я хочу снова улыбаться и смеяться. Я должна! Джон читал изречение из Псалмов. Мы часто сидели вместе и читали Библию. Мы беседовали о Священном Писании, и Джон постоянно соотносил его с нашей жизнью. — Мамочка, — умоляла Коррин, — неужели я не смогу быть снова веселой и счастливой? Неужели мне грешно ходить на вечера, надевать красивые платья и встречаться с друзьями? Джон Эмос оторвался от Библии, но не окончил чтения. Коррин нетерпеливо ждала, когда он закончит его. — Я никак не могу дождаться, когда папочка сможет поговорить со мной. Он даже не подходит к двери. Она посмотрела на меня, потом на Джона Эмоса, который отложил Библию в сторону и откинулся на спинку стула. Иногда, когда он смотрел на нее, он напоминал мне человека, рассматривающего прекраснейший алмаз, переворачивающего его снова и снова, чтобы понять, как в нем преломляется свет. — Твой отец сейчас пребывает в глубоких раздумьях, и тебе не следует беспокоить его, — заметил Джон. — Но как долго будут продолжаться его глубокие размышления? Он не выходит из комнаты, он не обедает с нами, он почти не ложится спать, а сегодня он даже не стал разговаривать со мной, — возражала дочь. — Ты, прежде всего, должна проникнуться сочувствием к нему, — напомнила я ей, а лицо мое приобрело суровое выражение. — Ты должна поддержать его в час переживаний. — Я все понимаю. Вот поэтому я и хочу, чтобы он вышел из комнаты, но он даже не подходит к двери, когда я стучусь и зову его. Я не могу больше вынести этого… этой ужасной тоски и печали. — В это чрезвычайно печальное время, — начал Джон Эмос, — нам не следует думать о нашем собственном дискомфорте. Это просто эгоистично. Тебе надо подумать об ушедшем брате, — добавил Джон тихо, но твердо. — Я много размышляла о нем. Но он умер, и его не вернешь. Я ничего не могу сделать, чтобы воскресить его! — воскликнула Коррин, ее глаза расширились, а лицо вспыхнуло. — Ты можешь помолиться за него, — деликатно заметил Джон. Я почувствовала, как его спокойная благочестивая речь усиливала разочарование дочери. — Но я уже молилась. Сколько можно молиться? — она обратилась ко мне. — Ты можешь молиться до тех пор, пока не перестанешь, прежде всего, думать о себе и не станешь думать о нем. Меня не удивляет твое нынешнее настроение. Твой отец испортил тебя и воспитал эгоистичной. Она надулась. Я чувствовала, как она была расстроена. Коррин нельзя было ни в чем отказывать, а сейчас ей во всем отказывали. — Помолись вместе с нами, — пригласил ее Джон, указывая на свободный стул. — Я хочу вернуться к папочке, чтобы попытаться убедить его открыть мне дверь, — сказала она и быстро убежала. — Коррин! — окликнула я ее. — Все в порядке, — заметил Джон. — Пусть она идет. Я поговорю с ней позднее. Он вернулся к чтению Библии. Я долго сидела с Джоном, читала Библию и ждала. Свет был тусклым. Повсюду горели поминальные свечи. Фоксворт Холл превратился в склеп. Посреди тягостного молчания гулко раздавались даже малейшие шаги. Мрак окутал не только стены Фоксворт Холла, превратив дом в серую и безжизненную крепость. Печаль застыла на деревьях, она заполнила мир паутиной горя. Дождь шел целыми днями, капли стучали в окна и по крыше, возвещая о страшном горе. Джон Эмос был для меня большим утешением в эти дни. Одетый в черное, с бледным, аскетичным лицом он с достоинством и суровостью монаха двигался по комнатам. Он жестом и взглядом отдавал распоряжения слугам. Все боялись повысить голос, стараясь не нарушить ту суровость, которую он создавал, входя в комнату. Он, казалось, скользил по полу, иногда он просто возникал ниоткуда. Даже прислуга, накрывавшая на стол, старалась соблюдать молчание в его присутствии, следя за тем, чтобы на его лице не появилось бы неудовольствия. Однажды вечером после ужина Джон принес мне кофе. Он поставил чашку с блюдцем на стол передо мной, словно они были воздушные, и отступил в сторону. — Как долго он собирается пробыть там? — спросила я. Мне уже передалось нетерпение Коррин. — Он стал Иов, — ответил Джон громогласно. Он вещал словно пророк из Ветхого Завета, предсказывая судьбу Малькольма. Он даже не взглянул на меня. Казалось, он обращался к огромному собранию преданных прихожан. — Только сейчас, когда он спросил, почему Бог оставил его, узнал он ответ. Бог отнял сразу обоих его сыновей, отнял у него мужское семя, потомков по линии Фоксвортов, то, чем он больше всего дорожил и берег пуще жизни. — Ты беседовал с ним об этом? — спросила я, пораженная переменой, происшедшей в Малькольме. Я всегда полагала, что он настолько закостенел в своих формах, что любая перемена раздавила бы и разрушила его. — Мы преклонили колена друг перед другом в библиотеке ровно час назад, — сказал Джон. — Я стал читать молитвы. Я сказал ему: Бог гневается и сердится, а все, на что мы можем надеяться, так это на отсрочку в Его отмщении. Исходя из своих представлений о его жизни, я беседовал с ним о Царе Давиде и о том, почему он взял Вирсавию, почему Давид отвернулся от Господа, и как Господь ниспослал свой гнев на его дом. Малькольм все понял. Он больше не винит ни тебя, ни сыновей в том, что случилось; он винит лишь себя и пытался снять тяжелый камень со своей души. Он понимает, что может сделать это, лишь отдав себя в руки Иисуса Христа, нашего Спасителя, — заключил Джон, подняв глаза к небу. — Давай помолимся друг за друга, — добавил он. Мы оба склонили головы, он стоял подле меня. Я сидела за столом. — О, Господь, помоги нам понять пути твои и укажи нам, как нам помочь друг другу. Прости нам наши слабости и дай нам стать сильнее от наших страданий. — Аминь, — добавила я. Настроение в доме изменилось, когда Малькольм, наконец, вернулся из наложенного на самого себя добровольного изгнания. Он вернулся преобразившимся. Он стал физически слабее, старше, и во многом напомнил мне Гарланда в последний год его жизни. Он уже не шагал так гордо и самоуверенно, как прежде. Когда он говорил со мной или с прислугой, то голос его становился тише, и он все чаще отводил глаза в сторону, словно чувствовал за собой какую-то вину и боялся, чтобы это не заметили другие. Его лицо утратило прежнюю мужественность; его голубые глаза тускло мерцали как электрические лампочки, горящие вполнакала. Он двигался по дому словно тень, создавая вокруг себя траурную атмосферу. Большую часть времени он уделял чтению Библии вместе с Джоном Эмосом, иногда мы втроем читали Евангелие. Джон часто делал паузы и комментировал прочитанное. Я чувствовала, что сам Бог ниспослал нам Джона Эмоса, а его письма ко мне и его прибытие на похороны Мала были предначертаны Господом Малькольму и мне. Именно в лице Коррин Джон встретил самый ожесточенный отпор. Она была дерзка и вызывающа. Она заявила: — Если Бог милосерден, он не стал бы просить нас отказаться от всех удовольствий мира. — Кто сказал, что Бог милосерден? — сердито парировал Джон Эмос. Но Коррин лишь хихикала в ответ и отвечала: — Я верю, что Бог создал нас для счастья на Земле, — и трясла головой. Иногда она трепала Джона по подбородку и убеждала его засмеяться: — Бог сказал, да будет свет! Я заметила, что стоило ей войти в комнату, как он заговаривал с ней и вовлекал ее в беседу. Он, казалось, преклонялся перед ней также, как и Малькольм. Он был даже не против того, чтобы отнести ее вещи к ней в комнату. Но вскоре она вернулась в школу, и мы снова стали бездетными. — Как хорошо, что ты с нами, — говорила я Джону, — в это самое тяжелое время. Даже Малькольм признал это, и я очень тебе благодарна. — Я рад тому, что нахожусь здесь, Оливия. Этим летом Коррин поистине расцвела и превратилась в прелестную молодую женщину. Она с каждым днем была все больше похожа на Алисию. Отдельные черты Фоксвортов в ее облике лишь дополняли нежные черты ее матери. Ее волосы становились все более золотистыми в зените лета, в ее глазах отражалась голубизна летнего неба, и цвет ее лица был столь же нежным, как летние облака. Казалось, что портрет ее написал божественный художник. Коррин сознавала, как она прекрасна. Я чувствовала, как укоренялась в ней самоуверенность и эгоизм. Это отражалось в ее походке: она оттягивала назад свои плечи и высоко держала голову. Я знала, какой силой обладала ее красота. Это чувствовалось по тому, как она смотрела на мужчин, флиртовала с ними, как улыбалась, как кокетничала с Джоном Эмосом. Ей было необходимо все время ощущать на себе взгляды публики. Лето было в разгаре, и наш дом расцвел. Я чувствовала прилив оптимизма и новых надежд. Вследствие укрепившейся веры в Бога, Малькольм и я обрели новые сердечные и дружественные отношения. Мы стали убежденно верить и взяли на себя новые обязательства. Поэтому получив письмо от Алисии, я поняла, что это тоже дело рук Господних. Я тотчас узнала ее почерк. Письмо было адресовано Малькольму и, взглянув на обратный адрес, я разволновалась. Постепенно, по мере того, как Коррин превращалась из ребенка в женщину, Алисия вновь возвращалась в наш дом. Дочь все больше становилась похожей на мать, и воспоминания об Алисии то и дело терзали мою душу. Да, это было письмо от Алисии. По имени, которое стояло на конверте, я догадалась, что она второй раз вышла замуж. Довольно долго я держала письмо в руках, не решаясь открыть его, словно боялась реакции Малькольма. Но затем я решила, что после всего случившегося, все, относящееся к Алисии, в равной степени относилось и ко мне. Он не имел права на тайну, если речь шла о ней. Я открыла конверт и вытащила надушенный листок розовой бумаги: «Уважаемый Малькольм! Когда Вы получите это письмо, я буду намного ближе к концу своего печального и безрадостного существования. Но можете быть уверены, что я не стараюсь вызвать к себе симпатию. Я поняла и приняла неизбежность трагического конца. Зная твою любовь к мелочам, я хочу сообщить тебе, что у меня нашли рак груди, который распространяется очень быстро, и от которого мне ничто не может помочь. Ни одному из молодых и блестящих врачей не хочется входить в мою палату и творить чудеса. Объятия смерти слишком сильны. Жестокий истец, как любил говорить Гарланд, схватил меня за горло. Но хватит обо мне. Покинув Фоксворт Холл, я вскоре по возвращении в Ричмонд вышла замуж за местного врача-терапевта, обслуживавшего весь город. Пациенты часто платили ему фруктами и зерном. Несмотря на полученное мной наследство, мы жили довольно скромно в его небольшом доме. Он не хотел и слышать о моем наследстве. Он всегда ощущал гордость от того, что он является кормильцем в семье. По твоему совету я вложила свое состояние в акции на фондовом рынке, но, к сожалению, плохо разбираясь в этих вопросах, я не смогла избежать горьких последствий печально известного Черного Понедельника. Короче говоря, я потеряла все свое состояние в годы Депрессии. Конечно, мой муж, будучи благородным человеком, не скорбел об этой утрате. Вскоре он умер от обострения хронической болезни. Не желая огорчать меня, он скрывал болезнь до тех пор, пока трагический конец не стал неизбежным. Однако, вслед за этим меня подстерегало еще одно трагическое разочарование — нужда помешала мне отправить Кристофера в медицинский колледж. Кристофер вырос таким же прекрасным молодым человеком, как и его отец. Он был очень способным и самым лучшим учеником в выпускном классе средней школы. Все учителя настойчиво советовали ему продолжить обучение и стать врачом. Теперь, когда моя жизнь трагически завершается, и у меня нет рядом верного спутника, мне не к кому кроме Вас обратиться за помощью. Я умоляю Вас не отклонять мою просьбу, если не во имя меня или Кристофера, то во имя Гарланда. Найдите для него уголок в своем сердце. Примите его и помогите воплотить его давнюю мечту — стать врачом. Он станет для Вас предметом гордости. Конечно, ему ничего не известно о Коррин, а также о событиях, которые послужили причиной моего отъезда из Фоксворт Холла. Он знает лишь о том, что он сын Гарланда Фоксворта, и у него есть сводный брат, но кроме этого он почти ничего не знает о своей прежней семье. Оставляю на Ваше усмотрение вопрос о том, сообщать ли ему эти подробности или нет. Я убеждена, что Оливия полюбит Кристофера, и он полюбит ее. Я помню, как чудесно она относилась к нему в пору детства, когда я пребывала в своем «добровольном» изгнании в северном крыле дома. Он вежливый и порядочный молодой человек, который принесет в Ваш дом лишь радость и счастье. Малькольм, я умоляю тебя со смертного одра найти уголок в своем сердце для моего сына. Отбрось все свои обиды на меня и забудь ту боль, которую мы пережили, и помни лишь о том, что это сын твоего отца, мальчик, мечтающий стать врачом, помоги ему, пожалуйста, достичь эту цель. Да благословит тебя Бог. С надеждой, твоя Алисия». Я отложила письмо в сторону и вздохнула, вспомнив о том, как ухаживала за бедным Кристофером. Несомненно, возвращение этого златокудрого ребенка было Божьим отпущением нам грехов наших. Он призвал Мала и Джоэля, а сейчас он дарит нам Кристофера. Даже трагический конец Алисии был частью Божественного умысла. Из ее письма я поняла, что Малькольм умышленно вложил ее сбережения в самые рискованные предприятия, желая отомстить ей. Он обязан был признать свою неправоту. Я хотела попытаться убедить его в этом. Перед этим я обсудила возникшую ситуацию с Джоном Эмосом, и он полностью со мной согласился. Я терпеливо дожидалась Малькольма в передней, чтобы обсудить возникшую ситуацию. Он вернулся с работы ранее намеченного и казалось, он очень устал. — Малькольм, я должна поговорить с тобой, — обратилась я к нему. Ничего не ответив, он прошел за мной в гостиную и присел на голубой бархатный диван. Я осталась стоять, держа в руках письмо Алисии. — Сегодня пришло письмо. Оно от Алисии. Впервые за последние недели в глазах его загорелся неподдельный интерес, и самого его охватило легкое возбуждение. Я словно нарочно заставила его ждать. Я прошла к стулу, стоящему прямо перед ним, размышляя, сесть или нет, а затем обернулась. Он сидел на самом краешке дивана. — Что она написала тебе? — спросил он с нарастающим интересом. — Нет, письмо было адресовано тебе, но как только я увидела, от кого оно пришло, я раскрыла его, сочтя, что имею на это право, — быстро добавила я. — Чего она хочет? — настойчиво спрашивал он. — Она умирает, умирает от рака; она обанкротилась. Я передам это письмо тебе, чтобы ты смог с ним подробно ознакомиться, но самый главный вопрос — это Кристофер. — Кристофер? При чем здесь Кристофер? — Ему исполнилось семнадцать лет; он закончил среднюю школу и хочет стать врачом. Он имеет блестящие способности, но крайне беден. Она просит нас принять его и отправить в медицинский колледж, — быстро добавила я, а сама сунула ему в руку письмо. Он жадно схватил его, бегло просмотрел его содержание, и вдруг взгляд его изменился, став как и прежде суровым. — Мне жаль ее, но юноша должен добиваться всего сам, — ответил Малькольм. — Я так не думаю, как, впрочем, и Джон Эмос. Мы оба считаем, что на это есть Божья воля, — быстро добавила я. — Божья воля? При чем здесь Божья воля? Мы что, обязаны давать приют всякому безродному? — спросил он, указывая на дверь, словно у входа тысячи сирот терпеливо дожидались разрешения войти. — Я не считаю, что сын твоего отца — безродный. Он — твой сводный брат, — добавила я, плотно сжимая губы. — Лишь из-за того, что Алисия промотала состояние отца… — Ты осуществил инвестиции и не проконсультировал ее, Малькольм, каковы бы ни были твои мотивы, они не играют роли. Нам дан шанс исправить ошибки прошлого. И мы будем наказаны, если не воспользуемся им. Ты должен обрести мир со своей душой, взяв на себя заботу о сыне своего отца, молодом человеке, подающем большие надежды, а сейчас живущем в ужасной нужде, которому до сих пор ты ничем не помог. Алисия умирает. Мы не можем отвернуться от нее в такое время, — сказала я. Он пристально посмотрел на меня, а затем вновь обратился к письму. — За кого же она вышла замуж, когда уехала отсюда, если этот человек ничего не оставил Кристоферу? — спросил он, глядя на письмо, словно обращался к самой Алисии. — Этого мы касаться не будем. Как бы то ни было, Кристофер не был сыном ее второго мужа. Он не его крови, он — твоей крови. У нас больше оснований помогать ему. Это есть воля Божья. Подумав, он согласился. — Очень хорошо. Пошли им ответ и будь по-твоему. Я вышла из гостиной, он сидел на диване и сжимал письмо в руке. Я ни о чем не стала спрашивать его. Я лишь сообщила Джону о принятом решении, а он отправил ответ и проследил за подготовкой к приезду Кристофера. Малькольм лишь потребовал, чтобы я объяснила Коррин сложность возникшего положения. Я знала, что сам он не решится сделать это. Я пригласила ее к себе в комнату, что делала довольно редко. Она с самого начала была заинтригована. Она с ожиданием и интересом смотрела на меня. Я сознательно выжидала, стремясь обдумать все фразы, прежде чем я начну говорить. — Тебе должно быть известно, что твой дед женился повторно уже в преклонном возрасте. Его женой стала очень молодая женщина. — Да, Алисия, — заметила дочь, — и она спала в лебединой комнате. — Алисия и Гарланд, твой дед, имели сына по имени Кристофер. Ты слышала, что Мал и Джоэл часто вспоминали о нем. — Она в согласии кивнула. Твой отец никогда не одобрял брака своего отца и Алисии. А когда дед умер, он настоял, чтобы Алисия покинула Фоксворт Холл вместе с сыном. Что они и сделали. Она вернулась домой в Ричмонд, где вышла замуж вторично, ее новым мужем стал врач, который, к несчастью, вскоре умер от серьезной болезни. — Как ужасно, — воскликнула Коррин. — Но это еще не все: она потеряла все свое состояние на бирже в период Великой Депрессии и разорилась. И вот мы узнали, что Алисия умирает от рака. Ее сыну исполнилось семнадцать лет, он очень талантлив, но из-за недостатка средств не может продолжить учебы. В своем письме она попросила нас принять ее сына, и мы с отцом согласились, так что вскоре Кристофер прибудет к нам. Он будет поступать в Йелльский университет, и наш дом станет его домом, пока он не закончит учебу и не начнет практиковать. Она ждала, пока я не закончу. — Как чудесно, — наконец, промолвила она. — Это очень великодушно. — Это — Божья воля, — повторила я. Коррин кивнула. — Я надеюсь, что ты будешь вести себя достойно во время его пребывания здесь. Будь гостеприимной. Помни, что хотя между вами лишь три года разницы, он — наполовину твой дядя, и не забывай об этом. — Слава Богу, что в доме появится человек, с которым можно будет поговорить. Я имею в виду, что это будет не взрослый, — быстро поправилась она. Я поняла, ей надоело говорить о Боге и мраке. — Не забывай, что это взрослый человек. Ты не должна отвлекать его от учебы. — Я улыбнулась. — Кристофер — прекрасный молодой человек. Я думаю, что вы быстро найдете общий язык. Я поцеловала ее в лоб, а сама не стала винить ее за излишнее возбуждение. Дом стоял огромным и пустынным после смерти Джоэля и Мала. Приезд Кристофера мог бы внести в наш дом свет и радость жизни, но не только для Коррин, но и для меня. Я не могла не вспомнить, каким чудесным малышом был Кристофер: вежливым, чувствительным и одновременно рассудительным. Подобно Коррин, я ожидала его приезда с большим волнением. Кристофер прибыл в солнечный летний день и, казалось, внес в наш дом солнечный свет. Алисия ушла в мир иной незадолго до его отъезда. Джон Эмос от нашего имени присутствовал на похоронах, устраивал панихиду и другие церемонии согласно обряду, а по окончании срока траура вернулся и доставил Кристофера. Я помнила Кристофера маленьким ребенком, который играл с Малом и Джоэлем, но в тот момент, когда он появился в нашем доме, я почувствовала, какую красоту он унаследовал от матери и мужественность от отца. Я увидела в нем что-то от Джоэля и Мала, поэтому очень этому обрадовалась. Он стал высоким, стройным молодым человеком с пышной золотистой шевелюрой. Я почувствовала в нем мягкий, нежный темперамент. Он излучал свет и душевный покой, согревавший мое сердце. Широко раскрытыми глазами он созерцал великолепие Фоксворт Холла. Вероятно, воспоминания о пребывании здесь совсем стерлись из его памяти. Со слов Джона Эмоса я поняла, что прежде он жил в четырехкомнатном коттедже. Он смотрел на Малькольма и меня с выражением огромной благодарности, которая меня даже несколько раздражала. Он словно не сознавал, что половина этого богатства по праву принадлежит ему. Я уже хотела попросить Джона отнести вещи юноши в отведенную для него комнату, как вдруг на лестнице возникла Коррин. Она дошла до половины лестницы и вдруг остановилась. Кристофер взглянул на нее. На ней было чудеснейшее голубое легкое летнее платье. Золотистые волосы были вымыты, они завивались и ярко поблескивали. Я почувствовала, как зажглись глаза Кристофера. Сердце мое учащенно забилось. Почувствуют ли они степень своего кровного родства? Может быть, сама кровь подскажет им это? У обоих были густые золотисто-льняные волосы, ангельски-голубые глаза и персиковый цвет лица. Я взглянула на Малькольма, чтобы проследить за его реакцией на появление сводного брата. Я прочитала удовольствие на его лице, когда он ощутил сходство Кристофера с Алисией и с ним самим. Ему, очевидно, понравился стоявший перед ним молодой человек. Я больше не раздумывала. — Добро пожаловать, Кристофер, — сказала я и сделала шаг навстречу ему. — Тебя привела сюда печаль и трагедия, но мы надеемся, что ты обретешь покой и счастье в Фоксворт Холле. Я хотела обнять его словно маленького ребенка, но вспомнила, что передо мной взрослый, почти незнакомый мне молодой человек и одумалась. — Спасибо… Я поняла, что он не знает, как ко мне обратиться. Я ведь по сути дела была его невесткой. — Оливия, — наконец, произнес он и посмотрел на Коррин. — Это Коррин, наша дочь. Коррин, спустись и поприветствуй своего дядю. Я нарочно сделала ударение на последнем слове. Она стряхнула со лба прядь своих золотых волос, прижала руку к груди и спустилась по лестнице с лучезарной улыбкой на лице. — Здравствуйте, — сказал Кристофер и протянул руку. Коррин пожала ее и посмотрела на него. Я заметила, как она улыбнулась ему и быстро отпустила руку. Мы все посмотрели на Малькольма. — Кристофер, — начал он. — Джон Эмос отнесет твои вещи в комнату и покажет тебе, где ты будешь жить. Когда ты все распакуешь, будь любезен, спустись в библиотеку, где мы могли бы побеседовать, — сказал он ему довольно официально. Это, однако, не обезоружило Кристофера. Он улыбнулся своей мягкой, прекрасной, доверчивой улыбкой и поблагодарил Малькольма. Затем Джон Эмос провел его в апартаменты в северном крыле. Я подождала немного и повернулась к Коррин. — Помни о нашем разговоре, — обратилась я к ней, скрывая волнение под маской суровости. — Он твой дядя, — добавила я и вновь повторила эту ложь. — Не забывай об этом. Она взглянула на меня, и на лице ее появилось довольно странное выражение. — Конечно, я не забуду об этом. Посмотри, как мы похожи, — весело прибавила она и побежала по лестнице вслед за ними. Кристофер Гарланд Фоксфорт Кристофер внес в нашу жизнь свет и радость. Коррин, Джон Эмос, Малькольм и я вились вокруг него. Каждый день нам не терпелось увидеть его жизнерадостную улыбку и услышать его смех. — Доброе утро, Оливия, — приветствовал он меня каждое утро, спускаясь к завтраку. — Ты выглядишь сегодня прекрасно. — Не надо издеваться над старой женщиной, — упорствовала я. — Издеваться? — повторял он, и в добрых глазах его возникал свет, чистейший нежно-голубой свет, который можно было обнаружить в хрустальных горных озерах. — Я говорю тебе это от чистого сердца. — А затем с мальчишеским аппетитом он набрасывался на блины с черникой и при этом приговаривал: — Еще в детстве я знал, Оливия, что ты отлично готовишь. Ты всегда делала пирожки с изюмом. Ты была так добра ко мне. Мое сердце учащенно билось от радости, о которой я давно позабыла в этой земной жизни. С Малькольмом Кристофер также нашел общий язык. Они обсуждали самые рискованные деловые планы, в частности, перспективные инвестиции. В отличие от Малькольма Кристофер не видел будущего у железных дорог и заявлял, что именно авиация станет основным транспортом будущего. Малькольм пространно рассуждал о том, что здравомыслящий человек не станет забираться на небеса, но Кристофер аппелировал к газетам и доказывал, что все больше сделок на бирже совершаются компаниями, занимающимися продажей контрактов на создание самолетов. — Да, у этого парня есть голова на плечах, — соглашался Малькольм. — Почему бы тебе не пойти в бизнес? Зачем зря тратить силы в медицине? — Сэр, — возражал Кристофер, — я хочу помогать людям, как и мой отчим. И на сурового Джона Эмоса мальчик произвел глубокое впечатление знанием Священного Писания. До глубокой ночи они читали, перечитывали целые главы и комментировали их. Кристофер заявлял, что Бог всепрощающ, а Джон настаивал, что он также способен и на отмщение. Но больше всех была очарована Кристофером Коррин. Она была им загипнотизирована и старалась как можно чаще бывать с ним наедине. Однажды, когда я застала их, сидящими на диване и мило о чем-то беседующими вполголоса, то напомнила вновь Коррин, не забыла ли она наш последний разговор. Лишь тогда дочь отсела подальше от Кристофера, а он отпустил ее руку. Но мне было все же приятно видеть этих великолепных детей, принесших радость под мрачные своды Фоксворт Холла, поэтому я кипятила чай и пекла им пирожки, не забывая класть туда изюм. Кристофер был удивительно тактичен даже тогда, когда Коррин расспрашивала его о прошлом и порой в довольно грубой форме. Он все понимал, все прощал и был удивительно добр с окружающими. Как-то за обедом Коррин стала расспрашивать Кристофера о его матери. Малькольм как обычно сидел во главе стола, а я на другом его конце. Коррин сидела напротив Кристофера, который занимал место Мала. Она опоздала на обед, долго решая, что надеть и как уложить волосы. День стоял жаркий, но и Малькольм и Кристофер сидели в пиджаках. Кристофер, вероятно, не хотел обидеть Малькольма и терпел все неудобства. С самого начала Коррин стала досаждать Малькольму тем, что дразнила его на предмет туго завязанного галстука. — Почему бы вам двоим не развязать галстуки и не снять пиджаки? — спросила она. — Я думаю, это было бы романтично. Она стала переводить взгляд с одного на другого и вздохнула. Я уже говорила Малькольму, что она слишком много времени уделяет чтению журналов моды и изучению жизни кинозвезд. Она вела себя так, словно Фоксворт Холл был съемочной площадкой. — Мы не играем на сцене, — — ответил Малькольм. Я одобрительно кивнула. — Это обед, и тебе не следует забивать себе голову тем, как одеваются мужчины. — Папа может быть таким занудным! — она улыбнулась Кристоферу, ничуть не смущаясь. Очевидно, она заигрывала с Кристофером. Однако, он никак не отреагировал. — А у вам дома было душно за обедом, Крис? Я удивленно подняла брови. Крис? Она уловила мой упрек. Нельзя так запросто обращаться к людям, которые по возрасту старше, чем ты, много раз напоминала я ей. — Мой отец требовал, чтобы мы были строго одеты за обедом, — ответил он. — Я бы не сказал, что здесь душно, и не стал бы называть твоего отца занудным, — дипломатично ответил Кристофер. — А твоя мать? Я почти ничего не знаю о ней. Вы с ней уехали тотчас, как я родилась, — допрашивала его Коррин. Услышав имя Алисии, Малькольм нахмурился. О, я так боялась, чтобы правда не обнаружилась, иначе я навсегда потеряю любовь и привязанность этих двух молодых людей, ибо они никогда не простят нам ту ложь, в которой выросла Коррин. Но это к лучшему, убеждала я себя, да и как они смогут догадаться, да и кто мог бы раскрыть этот обман? — Я думаю, нам не следует беседовать о матери Кристофера, пока боль от пережитой трагедии не утихла, — сказала я: Коррин покраснела. — О, извини, я не хотела… — Ничего. Но Оливия права, — добавил юноша и быстро перевел разговор на другую тему, заговорив с Малькольмом об одном из его предприятий. Позже я услышала, как Коррин извинялась перед Кристофером. — Моя мать иногда бывает просто несносной. . — Не суди свою мать строго, Коррин. Она сказала об этом лишь для того, чтобы защитить меня. Она щадит мои чувства. — Он тактично, но твердо поставил Коррин на место. На следующее утро Кристофер нашел меня в беседке, где я отдыхала от жары. Лицо его, однако, было серьезным. — Здравствуйте, Оливия, можно присесть? Я отложила свое вышивание. Я чувствовала, что он что-то задумал и боялась, что он начнет мне задавать вопросы об Алисии и о том, почему она уехала отсюда. Мне противно было лгать Кристоферу, но что он подумает о нас, обо мне, об Алисии и о Малькольме, даже о себе самом, если узнает правду? — Ты, кажется, что-то хотел сказать мне, Кристофер? — устало спросила я. — Ведь так? — Оливия, — начал Кристофер. — Я, прежде всего, хотел поблагодарить и тебя, и Малькольма за гостеприимство. Я обрел здесь второй дом сразу после потери матери. Вчера ты так смогла понять меня, и я понял, почему. Ты сама перенесла много горя. Естественно, что дети хоронят своих родителей, но странно, когда родители теряют своих детей. И он погладил меня по руке. — Я боялся заговорить о Мале и Джоэле, потому что не хотел расстраивать тебя. О, я помню Мала, он был такой серьезный и взрослый. Он всегда относился ко мне, как к брату. Ты потеряла сыновей, а я потерял свою мать. Мы ведь можем обрести друг друга. Если бы, скажем, ты стала мне матерью, а я — твоим сыном. Я всегда хотел иметь братьев, сестер и жаловался Малу, что я одинок. Когда же я просил маму завести еще одного ребенка, она очень расстраивалась и сжимала кулаки. Но она никогда не хотела объяснить мне, почему у нее нет больше детей. Здесь я нашел свой новый дом. И я обожаю Коррин, она будет прекраснейшей из женщин, с ней мне по-настоящему весело. Меня даже не раздражает, как она высмеивает меня. И я ничего не хотел бы иметь против того, чтобы стать ее братом, а тебе — сыном. — Спасибо тебе, Кристофер, — сказала я, почувствовав теплоту и уважение в его глазах. Как странно, что потеряв двух своих сыновей, я обрела детей Алисии. И я молилась на них и ничего не пожалела бы, чтобы их защитить — таких прекрасных и чудесных детей, перед которыми расстилался огромный мир. Кристофер улыбнулся, на лице его зажегся интерес. — Я хотел бы, чтобы моя мать никогда не покидала бы Фоксворт Холл. Я очень жалею, что не смог встретиться с твоими сыновьями, Оливия, когда они уже подросли. Я понимаю, что нет нужды воскрешать прошлое, но ведь у нас могут быть и собственные воспоминания, Оливия. Кристофер посмотрел на меня нежно-голубыми глазами Фоксвортов и добавил: — Ты будешь гордиться мной, Оливия! От его нежности и трогательной любви v меня навернулись слезы на глаза. Я знала так мало любви в жизни, что сразу поверила в любовь Кристофера, словно я была его мать. — Кристофер, — немного волнуясь, начала я, — если ты добьешься целей, поставленных в жизни, я буду гордиться тобой. Ты дашь мне такое счастье, о котором только и может мечтать мать. Сердце мое учащенно забилось, и на глазах выступили слезы. Я не могла не вспомнить Мала и Джоэля и наших задушевных бесед. Все, что безвозвратно ушло от меня, казалось, снова вернулось. — Я сделаю все для тебя, Оливия, — сказал Кристофер. Он наклонился и поцеловал меня в щеку. Я долго еще ощущала теплоту его поцелуя и с трудом сдержалась, чтобы не заплакать снова. Я смотрела, какой направился к дому, а когда подняла глаза, то увидела Джона Эмоса в окне второго этажа. Я стала замечать, что Джон следит за Кристофером. Он возникал из ниоткуда, выплывал, словно тень. Он, казалось, что-то разглядывал и искал в Кристофере. Острыми, как скальпель, глазами он старался уловить хотя бы намек, знак или ключ к разгадке тайны. Когда бы Малькольм и Кристофер ни беседовали друг с другом, везде рядом находился Джон Эмос. Он разглядывал Кристофера словно шпион, посланный с секретной миссией из дальней страны. Долгое время он хранил молчание, но однажды он вошел в гостиную, когда я читала книгу. — Я должен поговорить с тобой о Кристофере, — сказал он. Я пригласила его присесть. — В раю назревает опасность, Оливия. — В чем дело, Джон? Что он совершил? — Ничего особенного. Это лишь одни мои предположения. Но прошу тебя, Оливия, внимательно отнестись к моим словам. — Надеюсь, ничего особенного ты не заметил? — Я видел его с Коррин. Они много времени проводят вместе, гуляют по парку, качаются на качелях, смеются, разговаривают, перечислял он эти «смертные грехи». — Но они невинны. Она всюду следует за ним словно щенок. Ты ведь не нашел ничего предосудительного? — спросила я. — Нет… и все же… я беспокоюсь. Коррин слишком много времени проводит перед зеркалом. Она сто раз расчесывает свои волосы, прежде чем выйдет из комнаты, — быстро сказал он. — Ты что, следил за тем, как она расчесывала волосы? Я не понимаю, — сказала я. Лицо его покраснело, а рот раскрывался и закрывался беззвучно. — Почему ты следил за ней? — спросила я. — Как ты смог увидеть ее с близкого расстояния? — Иногда она не закрывает дверь, и я делаю то, что могу… что должен… чтобы держать всех в курсе того, что происходит, Оливия. — Что же еще ты увидел такого интересного? — спросила я, явно не подозревая о масштабах шпионской деятельности Джона. . — Да, но я должен признаться, что вчера я увидел нечто из ряда вон выходящее. — Что? — потребовала я. Меня все больше раздражала его слежка за невинными молодыми людьми. — Это было бесстыдство, похоть и распутство. Они хихикали и баловались на озере, затем брызгались водой. Потом они вдруг исчезли. Оказалось, что они купались и ныряли прямо в нижнем белье. О, Оливия! Если бы ты могла видеть. Я была шокирована. Я многократно советовала Коррин быть скромнее. Конечно, они были молоды и горячи. Лето было жарким. И все это было лишь естественной безудержностью. Я и сама нередко слышала, что близость между кузенами и кузинами и единоутробными бывает очень распространена. Но решила не раздувать из мухи слона. Первое лето Кристофера в нашем доме пролетело очень быстро. Вскоре он отправился в Йелльский университет, а Коррин поступила в один из лучших женских колледжей в Новой Англии. Я считала, что ей полезно будет усвоить некоторые традиции Восточного побережья, а нетолько Южные балы и скачки в Кентукки. Я хотела бы, чтобы она изучала латынь и греческий, чтобы быть хоть чуточку умнее тех пустоголовых дам, что владели поместьями в Виргинии. По счастливому совпадению ей предстояло учиться в Массачусетсе, недалеко от Нью-Хейвен. И я была рада, что хотя бы один член нашей семьи будет находиться недалеко от дочери. Мне было жаль расставаться с детьми. Без них дом совсем опустел. Они вместе отправились на поезде — Кристофер решил проследить за тем, как она устроится на новом месте, прежде чем самому отправиться в Йель. Кристофер писал мне регулярно и обстоятельно. Коррин присылала нежные послания, описывая школу и новых друзей. Я боялась, чтобы она не разленилась и не попала в сомнительную компанию, хотя утешала себя тем, что воспитала ее правильно. Вскоре мы уже стали ждать их возвращения. Они не прибыли на день Благодарения, а отправились в гости к профессору Кристофера. Но Рождество было уже не за горами. Они приехали веселые и сразу стали наряжать огромную Рождественскую елку. Она достигала почти двадцати метров в высоту. На ее убранство потребовалось почти два дня. Кристофер стоял на лестнице и принимал от Коррин яркие шары, гирлянды, фонарики. Они развесили даже воздушную кукурузу и ниточки,брусники. Десятки гирлянд окружали елку, словно танцоры майское дерево. У Коррин от волнения даже задерживалось дыхание. Ее волосы были высоко заколоты, и локоны струились до плеч. Она положила небольшое количество румян на щеки и подкрасила губы. Даже я, скрепя сердце, вынуждена была признать, что она обворожительна. Она была настоящая принцесса, кинозвезда, королева. Весь дом с восхищением следил за ней. О, мы испытывали такую гордость, особенно Малькольм. Рано утром Коррин весело прощебетала: «С Рождеством, папочка!» и обняла Малькольма, а из-за его спины подмигнула Кристоферу. Тут я поймала взгляд Джона Эмоса, устремленный на нее. Ага, Джон Эмос просто ревновал его к ней. Я подошла к нему, взяла его под руку и повела в большой зал. — Давайте, Джон Эмос, проверим, как идут приготовления. Гости прибудут с минуты на минуту. Вечер удался на славу. Коррин, уже молодой женщине, обученной этикету, великолепно удалась роль хозяйки. Малькольму доставляло истинное удовольствие следить за ней, когда она приветствовала гостей, шутила, делала комплименты, очаровывала старых и молодых. Я видела восхищенные улыбки на лицах гостей и нескрываемое обожание. У нее были те достоинства, которых не было у меня. Рядом с ней был Кристофер, которого она представляла всем, как давным-давно пропавшего дядю. Он вот-вот станет знаменитым врачом, которым будет гордиться вся семья и страна. Кристофер тоже был неотразим: для каждого он находил доброе слово, и оно всегда было искренним. Я даже слышала, как миссис Бранли доказывала кому-то, что у такой женщины как я не может быть такой красивой дочери. Но на сей раз я была так счастлива, что оставила эти слова без внимания. Меня переполняла гордость: во всем округе не было более красивых молодых людей. Наша семья пережила все ненастья, и как могучий корабль выстояла в бурю. Теперь мы были украшением общества. Как только раздались первые такты вальса, Кристофер пригласил Коррин. Они танцевали вальс, и танец их был захватывающим. Кристофер кружил Коррин так плавно, словно они оба родились в танце. Все засмотрелись на них, то и дело раздавались аплодисменты. Вдруг Малькольм, гордый и великолепный, решил принять эстафету. Коррин улыбнулась. Малькольм провальсировал с Коррин. Но он разрушил прежнее очарование, его танец показался натянутым и неестественным. Пытаясь конкурировать с Кристофером в танце, он проиграл. Тут я поняла, что Малькольм состарился. Куда-то исчез его молодой задор. Он стал смешон. Кристофер тихонько попросил у меня разрешения вмешаться. Под аплодисменты гостей он похлопал Малькольма по плечу, и Коррин снова заскользила по залу со своим дядей. Это был наш лучший рождественский вечер. На втором году обучения в Йелльском колледже Кристофер обнаружил блестящие способности. Он получил академический грант и в своем взволнованном письме сообщил нам о том, что закончит обучение за три года вместо четырех. Я случайно узнала о том, что Кристофер навещал Коррин в школе, и она с гордостью демонстрировала его своим подружкам. Я представила, как она сидит, поджав ноги, на постели, рассказывает подружкам о Кристофере и о Рождественском бале в Фоксворт Холле. А они умирали от зависти. Кристоферу минул двадцать один год. Он стал широк в плечах и вырос еще на три сантиметра со дня последнего посещения Фоксворт Холла. Во время летних каникул они также не расставались. Однажды Кристофер предложил мне покататься на лодке. А я в ответ заявила, что увлекалась этим спортом в юности, когда жила в Нью-Лондоне. И тут Кристофер сказал, что был в этом городе, и ему очень понравился порт. А Коррин добавила, что она была вместе с ним. — Как? — не поверила я. — Я заехал к ней в школу, и мы вместе поехали туда на выходные, — ответил Кристофер. — Мы знали, мамочка, — пояснила Коррин, — что это твоя родина, и очень хотели там побывать. Они переглянулись, и что-то греховное было в их взоре. Прошел еще один год, и вновь наступило лето. Оно принесло нам приятные новости. Вначале состоялся выпускной вечер Коррин в школе, а вслед за тем — выпускная церемония Кристофера в Йелльском колледже. Ему была оказана честь произнести выпускную речь. Все родители прослезились от его трогательных слов. Он говорил о том, что при утрате надежд, мечтаний или любимого человека необходимо не отступать от поставленной цели и воплотить свою мечту в жизнь. Радостные крики молодых людей не смолкали. По случаю выпускного бала Малькольм сделал дочери роскошный подарок — кремовый кадиллак с откидывающимся верхом. Мы вели его по очереди, но чаще всего Малькольм и Кристофер. Коррин и Кристофер были на редкость спокойны. Мы сделали остановку в Атлантик-Сити, и Малькольм предложил устроить небольшую вечеринку в ресторане. — Я хотел бы кое-что вам показать, дети, — объявил Малькольм. — Здесь есть танцевальный зал, отделанный золотом. — О, папочка, не надо, прошу тебя, — взмолилась Коррин. — Мы с Крисом так устали, что кажется, могли бы проспать целый год. — Да, — согласился Кристофер, — вчерашняя речь здорово измотала меня. — Ну, может быть, устроим небольшую вечеринку в гостинице? — не сдавался Малькольм. — Нет, нет, нет, папочка, — настаивала Коррин, — сходите куда-нибудь с мамой. Ну, представьте, что это вы — выпускники, а мы останемся дома и будем ждать вас. И берегись, малыш, тебе не сдобровать, если ты опоздаешь, — погрозила пальчиком Коррин. Я понимала, что они действительно устали, и предложила Малькольму провести вечер вдвоем в небольшом ресторане. Мы едва притронулись к еде, как Малькольм произнес тост: — Пусть наша чудесная дочь, возвратится домой и останется с нами навсегда. — Давай выпьем за то, чтобы Коррин обрела все, что ей необходимо, и в любви, и в жизни, — поправила я его. Мы вернулись в Фоксворт Холл поздно ночью. Дети сразу легли спать, они очень устали. Кристоферу не терпелось узнать, принят ли он в медицинский колледж. Он подал документы в несколько учебных заведений и был принят в колледж, где обучался его отчим. Коррин хотела поступить в Брин-Мавр, но я настойчиво рекомендовала ей колледжи Вассар и Коннектикут — колледж в моем родном Нью-Лондоне. Утром, обойдя дом вместе с Джоном Эмосом, я направилась в свою комнату, чтобы разобрать почту. Вдруг из вороха газет выпал огромный конверт, на котором было написано мистеру Кристоферу Фоксвор-ту младшему и обратный адрес: Медицинский колледж Гарвардского университета. Я была взволнована, но не хотела открывать его. Это должен был сделать Кристофер. Но я, на мой взгляд, тоже имела право узнать важные новости. Мои пальцы дрожали, когда я разорвала конверт. «Уважаемый мистер Фоксворт, С глубоким удовольствием сообщаю Вам, что Вы зачислены на медицинский факультет Гарвардского университета. С глубоким уважением. Декан…» Письмо выпало у меня из рук, на него капали мои слезы. Слезы радости. Прижав письмо к груди, я направилась к Кристоферу. Но его нигде не было видно. Комната была закрыта. Комната Коррин тоже была закрыта. Вдруг я услышала приглушенный шум в конце коридора. Шум нарастал. Он был похож на смех. — Коррин, — услышала я шепот, — что бы стало со мной, не найди я тебя? Как я смог бы жить? Ты — моя жизнь. Ты — смысл моей жизни. — Шшш, — сказала Коррин, — нас могут услышать. — Я не боюсь. Я люблю тебя. Я хочу, чтобы все знали об этом. Свет излучался из двойных дверей лебединой комнаты. Сжав в руке письмо, я приоткрыла дверь. На постели лежали полуобнаженные Коррин и Кристофер. Они обнимались и тесно прижимались друг к другу. Ее голова была откинута назад, губы были искусаны до крови и слегка разжаты. Кристофер целовал ее обнаженную грудь! Я была ошеломлена и с шумом закрыла дверь. Голова у меня закружилась от ярости и ужаса. Кристофер и Коррин! Они были любовниками! О, Боже, они ведь были брат и сестра! Что я наделала! Что все мы наделали! Я упала на пол, теряя сознание. Что делать? Должна ли я бороться с ними? Или мне следует рассказать им всю правду? Покарает ли их Господь за содеянное! Вдруг надо мной склонилась фигура Джона Эмоса: — Что случилось, Оливия? Почему ты лежишь на полу? И вдруг его проницательные глаза увидели свет, исходящий из лебединой комнаты. Он ворвался туда и увидел Кристофера с Коррин на лебединой кровати. Казалось, Джон Эмос воплотил весь гнев Божий в своих проклятиях. — Грешники! Осквернители! Как вы посмели опорочить этот дом? Весь гнев Божий выльется на вас. Это мерзкое, похотливое святотатственное кровосмешение. Бог сошлет ваши души в ад! Я попыталась подняться, но Джон Эмос быстро захлопнул дверь — Ты — сумасшедшая женщина. Сколько раз я говорил тебе о том, что происходит прямо у тебя перед глазами, но ты и слушать не хотела. Ты приютила дьявола в своем доме, женщина. Ты пригласила его, накормила его, пригрела его, а теперь он пришел, чтобы забрать твою жизнь. ПЛАТА ЗА ГРЕХ

Меня уносило в водоворот смятения и ужаса. Я чувствовала, что меня предали и ощущала себя злой, обиженной и истерзанной. И все же было во мне столько любви — но, боже мой, это была греховная, не угодная Богу любовь. Кто стал этому причиной? Была ли в том моя вина? Или случилось это из-за Малькольма и его похотливой родословной, которая теперь приближалась к своему конечному осуществлению? Меня обуревала то ярость, то бесконечная жалость к ним. Я знала, что должна все рассказать Малькольму. Собрав все свои силы, я поднялась на ноги и сказала Джону Эмосу, чтобы он ушел. Затем, медленно, держась за дверь, дабы не упасть, я вошла в Лебединую комнату, и голосом таким странным и слабым, что я едва узнавала его, сказала Кристоферу и Коррин через пятнадцать минут быть в библиотеке Малькольма. Коррин старалась спрятать свою наготу за спиной Кристофера, а он стоял завернувшись в простыню. Глаза у них обоих покраснели от слез. Затем я тихо затворила за собой дверь и, пошатываясь, пошла искать Малькольма. — Пожалуйста, возьми себя в руки, — сказала я, открывая дверь библиотеки, — случилось нечто ужасное. — С детьми? О, Господи, неужели опять? — сказал Малькольм, поднимаясь во весь рост. — Сын твоего отца соблазнил нашу дочь! — проинформировала я его. Словами невозможно описать муку, которая исказила лицо Малькольма. Наблюдая за ним, я ощущала, будто вижу зеркало, в котором отражаются мои собственные чувства; и в то время, как в нем пытались взять верх ярость, горечь, ненависть и любовь к дочери. Но все же было одно чувство, проявляющее себя сильней других и подавляющее все остальные: ярость. Ярость, какой я никогда не видела раньше. — Ну-ну, Малькольм, — сказала я, пытаясь предостеречь его. При этом его неспособность контролировать себя помогла мне обрести свое собственное присутствие духа. — Мы должны оставаться спокойными. Мы должны понять, что лучше всего сейчас нам сделать. Многое поставлено на карту. Ты это знаешь, и я это знаю. Они через минуту будут здесь. Пожалуйста, Малькольм, ну, пожалуйста, найди в себе силы с тем, чтобы мы могли положить конец этой неслыханной мерзости. В этот момент мы оба услышали, как дверь со скрипом отворилась, и в библиотеку вошел Кристофер, ведя за собой Коррин, в любую минуту готовый защитить ее. У них было всего несколько минут, чтобы набросить на себя одежду, и некоторые пуговицы оставались незастегнутыми. Кристофер был без ботинок, в одних носках. Позади них я увидела Джона Эмоса, который маячил на верхних ступенях лестницы, глядя на нас сверху с выражением обреченности. Казалось, что он с каждым моментом молчания увеличивался все больше и больше, так как он раньше знал, он всегда знал об этом; а я отказывалась верить. В памяти моей возникли его пророческие слова: «Никто так не слеп, как те, кто отказываются верить». И я знала, что гнев господний тяжело и безоговорочно пал на дом Фоксворта. Каждая тень, призрак каждого потомка стонали во флигелях дома. Все, что оставалось, было услышать слова. Малькольм сделал шаг вперед и захлопнул за ними двери. — Папа, — начала разговор Коррин, схватив Кристофера за руку, в то время как они подходили к Малькольму. — Мы влюблены друг в друга. Мы влюблены уже долгое время, и мы собираемся пожениться. Она посмотрела на Кристофера, чтобы собрать все свое мужество. Он улыбнулся ей своей обаятельной, сочувствующей улыбкой, которая так очаровывала всех в Фоксворт Холле эти последние три года. — Мы с Кристофером собирались пожениться почти с того самого дня, когда мы впервые встретились, мы ждали, когда мне исполнится восемнадцать. Мы даже думали о том, чтобы сбежать, потому что не знали, выразите ли вы нам свое одобрение. Но мы очень хотели обвенчаться в церкви, благословить священный долг нашей любви. Каждое слово, произнесенное Коррин, глубже и глубже вгоняло нож в мое сердце. Она сказала все то, чего я больше всего боялась. Малькольм выглядел так, словно он ничего не слышал. Он странным образом, не отрываясь, смотрел на Коррин. Похоже было, что он не видел ее, а вместо нее видел Алисию или, возможно, даже свою мать.» Затем его лицо страшно исказилось. Таким я его еще никогда не видела. От ярости, охватившей его, лицо его вздулось, щеки воспалились, плечи поднялись так, что он казался теперь гигантом. Я быстро подошла к нему и встала рядом. — Мы надеялись, что вы порадуетесь за нас, — сказала Коррин, и голос ее задрожал, — и дадите нам ваше благословение. Конечно, если бы вы захотели устроить нам ширркую свадьбу и пригласили бы сотни гостей, а затем если бы у нас здесь в Фоксворт Холле организовать прекрасный вечер, мы были бы в восторге. Мы хотим, чтобы вы были так же счастливы, как счастливы мы, — добавила она. — Счастливы? — сказал Малькольм, произнеся это слово так, будто оно было самым странным словом, которое он когда-либо слышал. — Счастливы, — повторил он и засмеялся фальшивым дьявольским смехом. Внезапно он сделал шаг вперед, и его правая рука напряженно вытянулась; указательным пальцем он грозил им, обвиняя их… — Счастливы? Вы двое совершили самый отвратительный грех. Как же кто-нибудь может быть счастлив? Ты ведь знаешь, он твой дядя, а он знает, что ты его племянница. То, что вы сделали — кровосмесительно. Я никогда не дам вам своего благословения, и Бог тоже не даст. Вы насмехаетесь над самим смыслом брака, — метал он громы и молнии, и его палец делал в воздухе зигзаги, словно Малькольм стремился тотчас же уничтожить их любовь. — Это не кровосмесительство, — произнесла Коррин мягко, — и наша любовь слишком чиста и хороша, чтобы быть греховной. Ты приводишь не законы Божьи, а законы человеческие. Во многих обществах браки между двоюродными братьями и сестрами, а также между близкими родственниками даже предполагаются. Почему… — Кровосмесительство! — пронзительно закричал Малькольм; он все еще стоял с вытянутой рукой. Все его тело содрогалось от напряжения, в лицо ему бросилась кровь. — Греховная! Ужасная! Неблагочестивая! — кричал он, нагнетая воздух рукой вслед за каждым обвинением. — Вы меня предали, предали! — Пожалуйста, Малькольм, послушай, — начал Кристофер, — мы с Коррин чувствовали любовь друг к другу с того самого дня, когда я переступил порог Фоксворт Холла. Так должно было случиться. — Иуда! — отпарировал Малькольм, обернувшись к Кристоферу. — Я дал тебе жизнь. Я дал тебе надежду и шанс. Я тратил на тебя деньги, поверил в тебя. Я отворил тебе двери своего дома, а ты соблазнил мою дочь. — Он меня не соблазнял, — сказала Коррин, сразу же пытаясь защитить Кристофера. Она даже еще больше прижала его к себе. — Того, что с нами случилось, мне хотелось не меньше, чем ему, — сказала она. — В самом деле, именно я ходила за ним по пятам; я преследовала его и умоляла его взглянуть на меня так же, как он глядел бы на любую другую женщину. Я заполняла каждую его свободную минуту, когда только это было возможно, своим присутствием, своей болтовней, смехом и своей любовью. Он всегда вел себя, как джентльмен, всегда говорил, чего хотите ты и моя мама. Я боялась, что вы сначала можете не понять, поэтому я ждала, когда мне будет восемнадцать лет. Я вас не предавала. Я и сейчас люблю вас и хочу жить здесь с Кристофером. Здесь у нас будут наши дети и … — Дети? — повторил вслед за ней Малькольм, будто ужаленный самим этим понятием. А у меня по спине пробежал мороз. — Если бы ты только послушал, — сказала Коррин. — Мне нечего слушать, — отозвался Малькольм. — Ты говоришь о детях. Твои дети родятся с рогами, с горбатыми спинами, с раздвоенными хвостами, с копытами вместо ступней; они будут изуродованными существами. Он говорил это, а в глазах его стояла ненависть. Коррин и Кристофер попятились, услышав его осуждающие слова. На лице Коррин появился ужас, и она теснее прижалась к руке Кристофера. — Нет, — сказала Коррин, качая головой, — это неправда, этого не произойдет. — Обманщица, — сказал Малькольм. — Лживая, похотливая тварь, красивая, но коварная и порочная, — продолжал он говорить, оттесняя ее назад все дальше и дальше. — Я хочу, чтобы вы оба исчезли из моего дома, из моей жизни, из моей памяти, — сказал он. — Уходите из этого дома, — произнес он, указывая на дверь, — и никогда больше, начиная с этого дня, не переступайте его порога. Вы для меня умерли, мертвы как… Малькольм посмотрел на меня, и мои глаза удержали его от попытки сказать что-то еще. — Нет, ты не можешь говорить это серьезно, — закричала Коррин; слезы текли ручьями по ее щекам, подбородок дрожал. Кристофер взглянул на меня, прося помощи, но я отвернулась. Я чувствовала почти так же остро, как Малькольм, что меня предали. Я любила Кристофера, как своего родного сына, а он предал меня. В те счастливые годы, когда я верила в его преданность и любовь, как оказалось, все это было адресовано не мне, а Коррин. Красота и его, как когда-то Малькольма, заманила в ловушку. Да, это правда, все мужчины одинаковы. Я ответила на его взгляд взглядом, от которого веяло холодом, и, надеюсь, он заморозил его сердце. Теперь же, не откладывая, мне захотелось уничтожить их, раскрыв правду, но новое ощущение холодности и ясности подсказало мне, что уничтожу я всего лишь себя. — Я подтверждаю каждое свое слово, — наконец, ответил Малькольм. Голос его был резкий, сухой, холодный и ломкий, как лед. — Уходите из этого дома и знайте, что вы лишены наследства! Ни ты, ни твой Иуда никогда не получите от меня ни единого пенни. Я проклинаю вас. Я проклинаю вас обоих и обрекаю вас на жизнь во грехе и страхе. — Мы не будем прокляты. — Кристофер встал во весь рост, бросая вызов Малькольму. — Мы уйдем из твоего дома, но мы не унесем с собой твое проклятие. Мы хотим оставить твои проклятия в дверях. В то время, как он это говорил, он больше походил на Малькольма, чем Малькольм походил сам на себя. — Эти проклятия принадлежат не Малькольму, — заговорила я, — это проклятия, которые сам Бог возложит на вас за то, что вы сделали… Это кровосмесительство, и вы пожнете только ужас, — предсказала я. Кристофер посмотрел на меня глазами, полными боли. Теперь он почувствовал мое предательство. — Ну, тогда мы пойдем, — сказал Кристофер. Он повернул Коррин в другую сторону от нас, и они вдвоем направились к парадной двери. Он один раз вызывающе оглянулся, а Коррин, все еще плача, казалась потерянной и испуганной. Через минуту их уже не было видно. И тут прорвалась ярость Малькольма. Он воздел руки к потолку, и из самых глубин его существа раздался стон. Это было похоже на вой зверя в смертельной агонии. Его стон сотряс Фоксворт Холл, разносясь эхом по коридорам и пронизывая призраков. Казалось, что стон этот ширится и набирает силу по мере того, как он распространяется все дальше и дальше. По-видимому духи его предков стонали вместе с ним. На какой-то момент зазвучал хор Малькольмов, выплакивающих свою боль и мучение. Пронзительный крик, внезапно возникнув, быстро утих. Когда Малькольм повернулся ко мне, глаза у него были выпучены, и он хватал ртом воздух, колыхая его рукой, чтобы вдохнуть побольше кислорода. Он ухватился за грудь, ноги у него подкашивались. Когда он упал на пол, я услышала позади себя голос Джона Эмоса: — Сегодня в этот дом пришел гнев Господний, — пробормотал он. Затем он подошел к Малькольму и встал рядом со мной. Малькольм лежал распластавшись на животе, его правая рука находилась у него под головой. Джон перевернул его, и мы увидали, как перекосился его рот. Правая сторона лица ослабла и сплющилась. Уголки губ опустились, обнажив сомкнутые зубы. Глаза закатились так, будто он пытался заглянуть в свою собственную голову. Он сделал усилие, чтобы заговорить, но ничего нельзя было услышать или понять. — Позовите врача, — закричала я. Врач настоял, чтобы Малькольма отправили в больницу. Я увидела в его глазах сопротивление; он отрицательно качал головой и молча умолял меня не подчиняться приказаниям врача. — Конечно, доктор, — сказала я, — Я желаю своему мужу только хорошего. Вызовите санитарную машину. Позднее я узнала, что врач рассказывал обо мне, как об одной из самых сильных женщин, которых ему когда-либо приходилось видеть в минуты ужасного кризиса. Явились санитары и забрали Малькольма, стараясь как можно скорее доставить его в больницу. Там он пробыл около месяца, находясь в отдельной палате под круглосуточным надзором медицинского персонала. Каждый раз, когда мы с Джоном Эмосом навещали его, он умолял нас взять его домой. Вначале он мог умолять только глазами, так как перенес удар и сердечный приступ, в результате чего у него была парализована вся правая сторона тела. К тому времени, когда мы привезли его домой, у него восстановилось управление некоторыми мышцами, и он мог произносить искаженные звуки, которые напоминали слова. Иногда, как мне казалось, я слышала, что он зовет Коррин. Дни монотонно тянулись один за другим. Похоже само время ослабло и едва могло двигаться от часа к часу. Малькольм оставался прикованным к инвалидной коляске и не мог ходить в свои конторы. Всю его работу передали мне. И я была благодарна за каждую малейшую ее часть, потому что пока у меня было что-то, чем занять себя, я не бродила по Фоксворт Холлу, мучая себя воспоминаниями и размышляя над тем, как бы я смогла сделать так, чтобы все закончилось иначе. Дом был похож на гигантскую гробницу. Наши шаги эхом отдавались в пустоте. Из кухни через большое фойе доносился звон посуды. Слуги обменивались информацией по мере того, как каждый из них узнавал какую-нибудь пикантную новость, перешептываясь, жадно слушая. Никто из них, как правило, ничего не спрашивал о Коррин и Кристофере прямо, но я знала, что Джон Эмос снабжал их достаточными сведениями, чтобы ярко разгорелись тлеющие угольки их любопытства. Обеды наши представляли собой мимические сцены. Как только Малькольма подвозили к столу в его инвалидной коляске, мы замолкали. Ел он механически, уставившись прямо перед собой, глядя мимо меня. Я была уверена, что он разглядывал картины, которые он видел в своем внутреннем взоре. Его сны наяву были как паутина, которая легко рвалась в клочья по мере того, как он, путаясь, пробирался сквозь воспоминания, пытаясь нащупать нечто такое, что бы помогло ему понять предательство Коррин. Бывало по целым дням ни он сам, ни кто-либо в его присутствии не произносили ее имени. Если он и говорил что-нибудь, он всегда перед этим вставлял: — Когда это кончится… Я могла себе представить его кошмары, кошмары, которые омрачали его дни. Призрачно красивое лицо Коррин овладело им всем, оно влекло его в бесконечные видения потерь и поражений. Они задерживались на поверхности его кожи до тех пор, пока он сам не превратился в призрака. Мы с Джоном Эмосом бывало доставали Библию, открытую на страницах, которые он хотел прочитать, и клали ее Малькольму на грудь. Я тоже, как и Малькольм, с помощью Джона Эмоса, подверглась превращениям. Теперь я знаю, что полностью верю в его соединение с Богом, потому что даже не зная тайны о том, кто была Коррин, он инстинктивно видел правду и пытался привести меня к ней пока было не поздно. Но я была слишком слепа, чтобы видеть. Сейчас я твердо решила никогда больше не быть слепой. — Оливия, — пытался успокоить меня Джон Эмос, — пути Господни неисповедимы, но всегда справедливы. Я знаю, что Он даст тебе возможность искупить ужасный грех твоей дочери и ее дяди. Его слова заставляли стынуть мое сердце. — У нашего Господа всегда найдешь правду, — продолжал он. — Опустись на колени, женщина, и спасай свою душу. — Я не могу опуститься на колени, ибо я не была честной с Господом. Ты не знаешь всей правды. — Давай же, Оливия, исповедуйся во всем. Я встала на колени возле него. — О, Джон. Все это гораздо хуже, чем ты воображаешь. Я чувствовала, как Дьявол сжимает мое горло, но я с трудом выдавила слова сквозь его зловещие пальцы. — Кристофер на самом деле не сводный единокровный дядя Коррин. Он ее единокровный брат. — Что?! Бог мой, женщина, как это могло случиться?! — Видишь ли, Джон Эмос, Малькольм был влюблен в Алисию, и она от него забеременела после смерти Гарланда; потом он заставил ее отдать Коррин нам. Затем Алисия уехала. И никто никогда не знал, что на самом деле я не мать Коррин. Я смотрела в пол, на лице у меня отразился стыд такой сильный, что я не в силах была взглянуть на Джона Эмоса. — Поднимись, женщина, — сказал он тоном приказа. — Так как ты сознаешь силу своего греха — ты сама не так уж много и грешила, грешили против тебя, и Бог уже послал на землю свой карающий меч, чтобы поразить твоего мужа. Он сделает то же и с его детьми, я уверяю тебя. Он с ними сделает то же самое. Теперь мы должны следить за Малькольмом, Оливия, взять под контроль этот варварский дом и снова возвратить его Господу. Давай молиться, Оливия. Отче наш, который есть на небесах… Речь Малькольма начала улучшаться, словно моя исповедь вернула надежду в Фоксворт Холл. Врач объяснил нам, что, хотя может наступить еще большее улучшение, все равно он никогда не будет говорить нормально. Из-за того, что произошел коллапс его лицевых мышц, он выглядел так, будто постоянно счастливо улыбался. Каким-то странным, сверхъестественным путем это искаженная улыбка напоминала то очарование и красоту, которыми он обладал, когда был молодым. Будто бы сняли с его прежнего лица керамическую маску и навсегда на нем закрепили ее. Когда я испытывала к нему милосердие, я позволяла подвозить его к письменному столу, чтобы он мог взглянуть на бумаги и деловые сделки, которые мне удалось заключить. Сначала я просто следила за привычным порядком вещей, изучая работу Малькольма и принимая подобные решения. Но спустя некоторое время, когда я почувствовала в себе достаточную уверенность, я стала принимать решения, которые были исключительно моими собственными. Я манипулировала деньгами на фондовой бирже, изменяла технологический процесс на заводах, покупала и продавала кое-какое имущество. Сначала он был шокирован моей самостоятельной деятельностью и требовал, чтобы я привела все в прежнее состояние, но я игнорировала его требования. Я также назначила Джону Эмосу крупное ежегодное жалование, регулярно переводя фонды на личные счета. Несмотря на болезнь Малькольма, он мгновенно мог все понять. Он поддерживал банковский официальный отчет. — Малькольм, ты должен понимать, что все теперь не так, как было прежде. Ты должен быть благодарен за то, что ты оставил, принимая во внимание все, что ты навлек на себя. И ты должен радоваться, что у тебя есть я и Джон Эмос. Можешь ты себе представить, как такая женщина, как Алисия или даже как твоя дочь справлялась бы со всем этим? Смогла бы она взять на себя ответственность по ведению бизнеса? Разве все шло бы так гладко? Могла бы она смотреть на тебя изуродованного? — я спрашивала с горечью. — Что бы она сделала, так это убежала бы со всеми твоими деньгами. Вот так! — добавила я с бешенством. Я прошла к письменному столу и без труда взяла у него из рук банковскую ведомость. Однажды, это было почти два года спустя после удара, Малькольм посмотрел на меня со своей коляски, в то время как я работала позади его письменного стола. Иногда я говорила, чтобы его ввезли в библиотеку, когда я работала. И я зачитывала ему некоторые из решений, принятых мной и их результаты. Я знала, что ему не хотелось находиться там, и, особенно, ему не хотелось слушать о моих действиях; но мне это доставляло удовольствие, поэтому я просила его ввезти и потом отсылала сиделку. В тот самый день ранней весной, когда солнечный свет вливался в комнату через окно за моей спиной, и я ощущала его тепло, я заметила вдруг, что на лице Малькольма появилось новое выражение — более мягкое. Глаза его были более спокойные и добрые, потеплела их синева. Я знала, что он думает о чем-то, что доставило ему хорошие воспоминания. Я перестала работать и взглянула на него с ожиданием. — Оливия, — сказал он, — я должен что-то узнать, ну, пожалуйста! — с мольбой произнес он. — Я знаю, у тебя ко мне нет светлых чувств, но будь милосердна ко мне и обещай, что выполнишь единственную мою просьбу. Мне он напомнил сейчас того Малькольма, который впервые приехал тогда в Новый Лондон и наполнил мое сердце надеждой и обещанием. Это был тот Малькольм, который гулял со мной по берегу океана и вызывал у меня чувство, что меня можно любить и лелеять, как всякую другую женщину. — Какая просьба? — спросила я, снова садясь на стул. Он с надеждой подался вперед. — Найми детективов, чтобы они выяснили, что произошло с Коррин и Кристофером. Куда они уехали? Что они теперь делают? И… и… — А что, если у них изуродованные дети? — спросила я холодно. Он кивнул. — Пожалуйста, — стал умолять он, наклоняясь вперед, насколько позволяла ему коляска. Сколько ночей провела я без сна, думая о Коррин и Кристофере, пытаясь ожесточить свое сердце против них; но в маленьком уголке его, который, возможно, был неведом даже Богу, все еще оставалась любовь к ним… — Ты сказал ей, что она умерла для тебя в тот день, когда она раскрыла тебе свою любовь к Кристоферу. Если ты возродишь ее сейчас, это принесет тебе только боль и муку. — Да, это так, но не могу я представить себе, что умру, не узнав до конца того… того, что я начал. Пожалуйста, обещай мне это. Я умоляю тебя. Обещаю ни о чем больше тебя не просить, ничего от тебя не требовать, обещаю все подписать, что бы это ни было, — сказал он. Из глаз его катились слезы, что было симптомом его физического состояния. Он часто плакал при малейшем раздражении. Врач говорил мне, что часто он и сам этого не понимал. Мне он казался жалким. Вдруг меня обуяло чувство отчаянного поражения. Я взглянула на сломленного, искривленного человека в инвалидной коляске, и впервые поняла, что и во мне что-то было сломлено. Однажды у меня был сильный, влиятельный муж — человек, которого уважали и боялись в сообществе и в мире бизнеса. Несмотря на то, какими были наши отношения, я оставалась по-прежнему Оливией Фоксворт, женой Малькольма Фоксворта, который всегда руководил людьми. Теперь на руках у меня был вызывающий жалость инвалид, всего лишь тень того. В сущности это случилось с нами из-за Коррин и Кристофера. Где они сейчас? Хорошо ли живут? А Бог, который ниспослал разрушение и мщение на дом Фокс-вортов, преследует ли он их тоже? — Хорошо, — сказала я. — Я сделаю это немедленно. — О, спасибо тебе, Оливия. Да благословит тебя Господь. — Тебе пора возвращаться в свою комнату и отдыхать, — сказала я ему. — Да, да. Как скажешь, Оливия. Он повернулся, пытаясь своими жалкими усилиями справиться с коляской. Я позвала сиделку, и она отвезла его в его комнату. А он все время бормотал: — Спасибо, Оливия. Спасибо тебе. Я сразу же послала за Джоном Эмосом. — Я хочу, чтобы ты отправился в Шарноттсвилль, — сказала я, как только он вошел в библиотеку, — и нанял лучших детективов, которые бы установили местонахождение Коррин и Кристофера. Я хочу знать о них все, каждую мелкую деталь, которая может быть обнаружена. Джон нахмурился. — Что за причина? — спросил он. Затем он заметил, что на лице моем появилось раздражение. — Конечно, если ты так хочешь. — Да, это то, чего я хочу, — произнесла я отчетливо. Он быстро кивнул. — Я еду сейчас же. Прошло немногим больше месяца, и мы получили первое подробное сообщение. Джон Эмос привел детектива в библиотеку. Малькольм оставался все еще в своей комнате. Я не хотела ни о чем ему рассказывать до тех пор, пока сама сначала не узнаю что-либо. Детектив был скромным маленьким человечком, который похож был больше на банковского кассира. Позднее мне пришлось узнать, что это было его преимущество. Его никто не замечал. Звали его Крутерс. Он носил очки с толстыми линзами, которые плохо сидели у него на носу и поэтому постоянно соскакивали с переносицы, когда он разговаривал. Я была с ним нетерпелива, но все-таки заставила себя слушать. — Они живут под фамилией Доллангенджер, — начал он. — Поэтому мне потребовалось некоторое время, чтобы обнаружить их. — Мистер Крутерс, меня не интересуют подробности ваших усилий. Вы сообщите мне факты, о которых узнали, — строго потребовала я. — Да, миссис Фоксворт. Кристофер Доллангенджер работает представителем крупной фирмы в сфере общественных отношений. Фирма находится в Гладстоне, штат Пенсильвания. Как я смог понять, его очень ценят, — добавил он. — Общественные отношения? — сказала я. — Конечно, после того, как вы и Малькольм лишили Кристофера финансовой поддержки, он не смог оставаться в медицинской школе, — сказал Джон Эмос. Крутерс уставился на Джона. — Продолжайте, мистер Крутерс, — потребовала я. — Миссис Доллангенджер считают привлекательной женщиной, хорошей женой и матерью. — Матерью? — спросила я быстро. — У них теперь есть сын, около двух лет. Зовут его Кристофер. — Что вы о нем узнали? — спросила я дружелюбно. Сердце мое сильно билось в ожидании чего-то. — Красивый ребенок, — сказал он, — Золотистые волосы, синие глаза. И, очевидно, умный мальчик. — Этого не может быть, — промолвила я и снова села. — Это какие-то другие люди. Возможно, что эти двое — другие Кристофер и Коррин. Да, — сказала я убежденная, что такое возможно. — Вы нашли не ту супружескую пару. — О, но извините, миссис Фоксворт, нет никакого сомнения в том, кто они такие. Не забывайте, что у меня имелись их фотографии. И видел я их обоих совсем близко. Они — ваши Кристофер и Коррин. — Они не мои, — настаивала я. Он посмотрел на Джона Эмоса и замолчал. — Что еще вы узнали о них? — спросила я. — Итак, сейчас миссис Доллангенджер опять в положении, — сказал он осторожно. — В положении? Я взглянула на Джона Эмоса. На его лице снова появилась кривая усмешка. Он кивнул. — На этот раз ребенок будет другим, — прошептала я. — Что вы сказали, миссис Фоксворт? — спросил Крутерс. — Ничего. Я хочу, чтобы вы оставались там и сообщили нам о дне, когда миссис Доллангенджер родит. Я хочу знать все о новорожденном ребенке, вы понимаете? — Да, понимаю, миссис Фоксворт. Я буду продолжать заниматься этим. Она скоро родит. — Хорошо, — сказала я, — вы получите чек завтрашней почтой. Я жестом дала знать Джону Эмосу, чтобы тот проводил детектива. Какое-то время я сидела, переваривая то, что услышала. Затем поднялась и пошла к комнате Малькольма. Прежде чем открыть дверь, я постояла перед ней. — Нет, — подумала я. — Не сейчас. Пока не узнаем о новорожденном младенце. КОНЕЦ РОДОСЛОВНОЙ

Шли дни, месяцы, годы, словно сыпались бесконечные песчинки в огромных песочных часах. Я находила облегчение только в молитвах и в работе. Крутерс еще дважды приезжал в Фоксворт Холл — первый раз, чтобы объявить о рождении здоровой девочки, названной Кэти, и второй раз, спустя восемь лет, когда он ошеломил всех, сказав, что родились близнецы, мальчик и девочка — тоже здоровые и безупречные во всем. Похоже было, что семья Кристофера и Коррин просто превосходна. И, действительно, по рассказам мистера Кругерса, в городе их называли Дрезденскими куклами за их красивые светлые волосы, голубые глаза и безупречный цвет лица. Малькольму я никогда не говорила об этих посещениях мистера Крутерса. Удар, который случился с ним, скоро состарил его, хотя теперь, по-видимому, он достиг того момента, когда уже не может быть дальнейшего перерождения. Конечно, изменился его темперамент. Вначале, когда у него произошел удар и сердечный приступ, он еще не утратил боевого духа; тогда он не считал, что такое его состояние останется неизменным. Но теперь, когда он сидел в инвалидной коляске, уже не было и следа того нетерпения и позы, в которой виделась непоколебимость и требовательность, что говорило о борьбе, продолжавшейся внутри него. Вызов, однажды поселившийся в его синих глазах, постепенно исчезал. Глаза его становились тусклыми, как свечи в ночи; их когда-то яркое пламя утрачивалось по мере того, как они теряли энергию, которая их питала. И вокруг него начинали свое движение призраки. Часто я замечала, что он находит удовлетворение в том, что сидит в самом темном углу своей комнаты или фойе. Этот человек, который раньше двигался с такой энергией и силой, что казалось излучает свой собственный свет, теперь сидел в объятиях темноты. Медленно, с усердной решимостью тени Фоксворт Холла предъявляли на него свои права. Хотя его речь улучшилась настолько, что его легко понимали, он стал воздерживаться от разговоров. Его сиделки, а у него перебывало около десяти различных сиделок за все эти годы, научились понимать его жесты и знали, что он хочет, когда он махал рукой или дергал головой. Единственно, когда голос его повышался, так это в то время, как он присоединялся к нашим с Джоном Эмосом ежедневным молитвам. Я знала, что его усилия выжить, вынести боль и унижение, которое он испытывал из-за возраста и болезни, исходили от его огромного желания верить в свое спасение. Мы просили Бога не оставлять нас и молили Его о прощении. Я переходила из мира религии в мир бизнеса и обратно, каждый раз полностью подчиняя себя работе и требованиям и того, и другого; потому что пока я была занята, я чувствовала себя комфортно и в безопасности. Я стала ненавидеть те спокойные минуты, когда я могла позволить себе немного расслабиться и отдохнуть. Состояние покоя означало для меня противоборство с моими воспоминаниями. Они — эти воспоминания — словно подстерегали меня, жужжали у меня в голове, как рой сумасшедших насекомых, изыскивая возможность проникнуть внутрь крепости моего относительного покоя. Эхом отдавались старые голоса, тени и призраки скользили по коридорам, воскресавшие при виде какой-нибудь старой игрушки Мала или Джоэля или заброшенного пианино в гостиной, на котором теперь никто не играл, или старой комнатки Коррин. Я пыталась избегать появляться во многих уголках нашего огромного дома, особенно в северном его крыле. Я никогда не отпирала Лебединую комнату и держала на замке комнату Малькольма, где хранились его награды и памятные подарки. Я велела перенести на чердак кое-что из мебели, чемоданы, картины и одежду. Я делала все, что могла, чтобы удержать и отодвинуть от себя прошлое, отгородить его надежной стеной дистанции и времени; но оно все-таки ухитрялось нет-нет да и проскользнуть в мою настоящую жизнь. Воспоминания и время брали свое. Теперь снова моя жизнь была окрашена в серый цвет, как это было до того, как я приехала в Фоксворт Холл. Я тогда боялась, что так будет всегда. Но теперь меня больше не пугал серый цвет, потому что я слилась с ним воедино. Я носила одежду только серого цвета, серым был цвет моих волос, моих глаз. Это был цвет моих надежд, всей моей жизни… Вот такой я была теперь, такой я стала. Молитвы и работа укрепляли мой дух, пока я не превратилась в собственную статую. Но я была уверена, что так было угодно Богу; это все сотворил Он. Письмо, розовое, душистое, враз изменило все. Однажды днем, когда я разбирала почту, я наткнулась на бледнорозовый конверт, такой необычный среди белых формальных деловых писем. Он был адресован мистеру и миссис Малькольм Нил Фоксворт. Я сразу же узнала почерк. В нем по-прежнему были девичьи завитки, но буквы теперь выглядели по-странному нетвердыми. С минуту я сидела и не отрываясь смотрела на нераспечатанный конверт. Что теперь понадобилось от нас Коррин? Разве она недостаточно сделала в свое время? И все же, все же сердце мое запрыгало от радости, когда я узнала этот девичий почерк. Сейчас со мной уже не было той жизни, той любви, что она когда-то внесла в Фоксворт Холл. Единственное тепло моей жизни покинуло меня вместе с Коррин и Кристофером. Интересно, тосковала ли она по нас так же, как мы тосковали по ней? Сейчас мне предстояло это узнать. Дрожащими пальцами я разорвала конверт. В моей руке письмо ощущалось мягким и теплым, будто бы это была ее плоть. Мой бешено бьющийся пульс барабанил по венам до тех пор, пока я не почувствовала его в кончиках пальцев. Когда я начала читать, я услышала ее голос и увидела ее синие глаза, в которых стояла мольба. «Дорогие отец и мама. Я понимаю, что вам покажется странным получить мое письмо спустя столько лет. К сожалению, мое первое письмо к вам должно содержать трагическое известие. Мой Кристофер, наш Кристофер, прекрасный и нежный, которого, как я знаю, вы любили несмотря ни на что, умер. Да, умер. Погиб в автокатастрофе. И это случилось в день, когда ему исполнилось тридцать пять лет! Но есть и хорошие новости. Бог послал нам, как свое благословение, четверых красивых детей. Они все синеглазые и светловолосые. У них прекрасные правильные черты лица, это сообразительные и милые детишки, которых вы с гордостью назовете своими внучатами. У нас сын, Кристофер, четырнадцати лет, дочь Кэти, ей двенадцать, и близнецы, Кори и Кэрри, четырехгодовалые. Как Кристофер любил их! И как они любили его! Кристофер преуспевал. Он не смог продолжить свою карьеру врача. Это была его огромная жертва, но он с радостью принес ее во имя нашей любви. Было больно смотреть, как он отложил в сторону свои занятия медициной и приобрел другую профессию, чтобы мы могли жить и растить семью в комфорте и надежности. Но ни я, ни он никого не виним. Никого. Он никогда не переставал любить вас. Постоянно говорил о том, что вы для него сделали. Верьте, что это так. Пожалуйста, ну, пожалуйста, поверьте мне. Вы, конечно, помните его, каким он был, и знайте, что он оставался таким же до последнего своего дня. Я пишу вам, потому что смерть Кристофера оставила нас на грани нищеты. Я продаю все ценное, что у нас есть, чтобы выжить, прокормиться и одеться. Конечно, в том была моя вина, что я никогда серьезно не стремилась развивать свои способности, которые мне бы сейчас пригодились в жизни. Я беру на себя за это полную ответственность. Мама, безусловно, была всегда для меня образцом для подражания, но я не могла надеяться, что стану такой же сильной и стойкой духом, как она. Умоляю вас подумать о нашем бедственном положении и взглянуть на нас глазами всепрощения. Я знаю, что многое нужно сделать, чтобы снова завоевать вашу любовь, но я готова сделать все, все возможное, чтобы вернуть эту любовь. Пожалуйста, позвольте нам вернуться в Фоксворт Холл, чтобы дети мои могли расти, радуясь добру и счастью. Спасите нас! Пожалуйста… Обещаю, что мы будем безукоризненны; будем подчиняться всем вашим приказаниям. Мои дети хорошо воспитаны и разумны. Они всегда поймут все, что от них требуется. Мы просим только дать нам шанс. Пожалуйста, сжальтесь над нами и вспомните, что мои дети — Фоксворты, несмотря на то, что нам пришлось — нам казалось, что так будет лучше, — принять имя Доллангенджера, предка Фоксворта. С нетерпением жду вашего ответа. Я сломленная и потерянная женщина. И ужасно всего боюсь. С любовью, Коррин». В конце листка заметны были следы слез. Не знаю, чьи они были — мои или ее. Кристофер умер! И неважно, что они поступили скверно, неважно, что их любовь была греховной — я бы никогда в жизни не пожелала им того, что с ними случилось. Бог, действительно, жестоко покарал их. Я попыталась встать, но комната поплыла у меня перед глазами; тени и призраки в ней то соединялись, то опять разъединялись, а их ужасные утробы смеялись, издеваясь надо мною. Что я сделала? Ну, что я сделала? Неужели Бог не так понял мои молитвы? Было мучительно сознавать это. Здесь должно быть какое-то другое объяснение. Мой мозг лихорадочно искал его до тех пор, пока не остановился на Джоне Эмосе. Он то знает, что делать. Он обязательно должен знать. — Это послание Господа, — произнес Джон Эмос нараспев, комкая в своей костлявой руке тонкое розовое письмо. — Послание, Джон Эмос? Какой же бог сделал бы такое с Кристофером? — Бог, который ненавидит грех. И именно ты, Оливия, признала, каким низким и подлым на самом деле был грех. Бог в своей Вселенной восстанавливает порядок. И сейчас Он предоставил тебе возможность помочь Ему. Эти дети — дьявольское отродье. Они рождены в порочном брачном союзе, отвратительном в глазах Бога. — Что ты имеешь в виду, Джон Эмос? Чего теперь ждет от меня Бог? Он пристально глядел на небо, словно молчаливо общался с Господом. Он вытянул вперед руки, будто бы стремился обнять невидимую силу. Затем, сжав кулаки, он схватил эту силу и ударил себя в грудь. — Пусть приедут Коррин и ее дети, — заявил он. — Но навсегда спрячьте этих детей от глаз всего мира. Пусть прекратится родословная греха. Не позволяйте им оставаться в этом мире, чтобы заражать других. Я оставила Джона Эмоса и провела остаток дня одна в своей комнате, моля Бога, чтобы он наставил меня на путь истинный. И хотя я понимала толкования Джона Эмоса, принять их я не могла. Да простит меня Бог, я все еще любила Коррин. Но что она мне сделала? Она насильно сделала из меня захватчика по отношению к ее детям. Она заставила меня стать инструментом мщения Господа Бога! Заставила меня сделаться той холодной серой женщиной, которой я ни за что не хотела становиться. Я хотела быть бабушкой, хотела иметь внуков, которых бы я любила до безумия. И они глядели бы на меня глазами, полными любви. А она? Чем меня наградила? Дьявольское отродье… Теперь, когда всякий раз они будут глядеть мне в лицо, я буду видеть дьявола; каждый раз, когда их руки будут дотрагиваться до меня, я буду ощущать на себе прикосновения дьявола; когда они будут звать меня, мне будет казаться, что меня зовет дьявол. Я рисовала в своем воображении их милые личики, их шелковистые светлые волосы, их ярко-синие глаза. О, я должна буду ожесточиться, чтобы не любить их. Ибо дьявол всегда наделял тех, кого посылал выполнять свою работу, очарованием и лживостью. Мне придется превратиться в крепость из серого камня, чтобы, не дай Бог, этот шарм не проник в мое сердце и не сделал бы меня инструментом в руках дьявола. В ту ночь последние капли любви высохли в моем сердце, и я стала всего лишь орудием Христа. В ту ночь я видела во сне кукольный дом; он был наполнен таким грехом, что исходил своим собственным адским огнем. Голос Бога говорил со мной. — Оливия, — гремел он, — я отправил тебя на Землю, чтобы ты потушила этот огонь. Я лил воду на этот огонь, но он все горел. Я пытался задуть его собственным дыханием, но он по-прежнему горел. Затем я воздвиг вокруг него ограждение из стекла, и тогда тот огонь стал медленно-медленно потухать, пока не остались тлеть только последние красные уголья. На следующее утро я решила осуществить план Джона Эмоса. Я знала, что теперь же, не откладывая, я должна была смело предстать перед Малькольмом и сказать ему все. Он сидел в своей коляске, глядя через окно гостиной на яркие летние цветы, которые как-будто насмехались над бесконечной зимой, поселившейся в Фоксворт Холле. — Коррин приезжает, — объявила я. — Коррин? — переспросил он шепотом, — Коррин? — Да, Малькольм. Вчера я получила от нее письмо. Кристофер погиб в автомобильной катастрофе, и Коррин попросила взять ее к нам обратно. И мы ее возьмем. В течение многих часов я мучительно пыталась решить, что сказать Малькольму, и решила в конце концов, что он никогда и ничего не должен узнать о детях Коррин. Малькольм так любил Коррин, как до нее он любил свою мать, как любил Алисию. И я понимала, что если он узнал бы о ее детях, особенно, о девочках, его сердце снова было бы покорено. Нет уж! Я должна на этот раз все взять в свои руки. Джон Эмос был единственным человеком, кому я могла доверять. Будет нетрудно спрятать детей от Малькольма. Я спрячу их в северном крыле, так же, как он спрятал Алисию, их настоящую бабушку. Малькольм был теперь слабым, хилым и, конечно же, он будет так поглощен возвращением Коррин, что ничего не заподозрит. — Сейчас я пойду, напишу Коррин письмо и приглашу ее вернуться в Фоксворт Холл. Малькольм все еще продолжал смотреть в окно. Я подошла и положила руку на его худую ссутулившуюся спину. Я почувствовала, как он дрожит и, вглядевшись в него, я увидела, что по щекам его текут слезы. «Дорогая Коррин! Добро пожаловать в Фоксворт Холл. Однако, я не показала твоего письма отцу. Если бы он узнал, что у тебя от Кристофера есть дети, ничто на свете не убедило бы его позволить тебе вернуться сюда. С помощью Джона Эмоса твой отец в Боге нашел убежище от боли; и он никогда бы не смог принять детей, рожденных в порочном, кровосмесительном браке. Ты не знаешь, что отец твой перенес тяжелый удар и сердечный приступ в тот день, когда ты ушла из дома. Твое поведение довело его до того, что из сильного и страстного человека он превратился в хрупкое подобие своего прежнего я. Однако, я поняла твою беду и молилась за то, чтобы Господь наставил тебя на путь истинный. Мое решение таково: ты можешь привезти детей в Фоксворт Холл, но твой отец никогда не должен узнать об их существовании. Врачи говорят, что ему осталось жить недолго. До того, как Господь призовет его в свое лоно, твои дети смогут оставаться здесь, в северном флигеле, скрытые от его глаз и его осведомленности. Я позабочусь, чтобы они были обуты, одеты и накормлены. Я буду ждать, что ты вернешь себе доброе имя и искупишь свой грех, а также постараешься вознаградить нас за ту боль, которую ты нам причинила. Ты должна понимать, что от тебя зависит, как ты приготовишь к этому своих детей, как обеспечишь, чтобы они оставались под контролем, и чтобы их никто не видел. Если они не будут слушаться, либо каким-то образом себя обнаружат, тебе придется покинуть Фоксворт Холл без копейки в кармане, как и по приезде сюда. Немедленно сообщи мне о своем решении. С верой в Бога, твоя мать». ГЛАЗА, КОТОРЫЕ ВИДЯТ

Они приехали вечером. В такой же вечер много лет тому назад и я впервые прибыла в Фоксворт Холл. Я написала Коррин, чтобы они ехали поздним поездом, так, чтобы их прибытие происходило под покровом темноты. Будет 3 часа утра, когда поезд подойдет к пустой станции, находящейся рядом с железнодорожными путями, — одинокая, безлюдная платформа в ночной темноте. Я была уверена, что ее сонные дети — все четверо — будут думать, что теперь они далеки от цивилизации, окруженные лишь полями, лугами и горами цвета темного багрянца, которые высились над горизонтом, подобно гигантам, затаившимся в ночи. Я не хотела посылать за ними машину. Даже, хотя путь от станции был далеким, я не могла допустить, чтобы какой-нибудь слуга или посторонний человек узнали о существовании детей Коррин. Они будут идти пешком, спотыкаясь на темной, пустынной дороге. И будут пугаться каждого дерева, каждой тени и звука. Сердца их будут сильно биться от страха. Я хотела быть одна, когда приедут Коррин и дети. Мне хотелось, чтобы они не увидели никого, кроме меня. Это был мой час, и я настояла, чтобы Джон Эмос весь вечер оставался в своей комнате, несмотря на его протесты и мое полное подчинение его планам. Я отправила Малькольма спать около 10 часов. — Пожалуйста, Оливия, — умолял он меня, — я ведь знаю, сегодня вечером приезжает Коррин, и мне бы не хотелось спать, когда она приедет, чтобы я мог поприветствовать ее! В его глазах светилась любовь, и я убедилась, что по прошествии стольких лет эта безумная его любовь к Коррин не умерла. О, да, я была права, не сказав ему о существовании детей. Он бы попал под их обаяние, также как он всегда бывал околдован красотой. — Малькольм, Коррин, конечно же, будет очень уставшей и измученной, когда приедет. И, если ты останешься сидеть допоздна, то тоже очень устанешь. Так что ложись спать: ты хорошо отдохнешь, а завтра утром сможешь встретить и поприветствовать ее с полным энтузиазмом. Теперь единственное, что мне оставалось — это ждать. Я уже приготовила комнату в северном крыле для их приезда. Я сама выбила пыль из двух двуспальных кроватей и привела их в порядок. Я не могла позволить служанке заподозрить даже моих намерений. Когда я двигала кровати, я наткнулась на щетку для волос, принадлежавшую Алисии. В ней до сих пор были пряди волос. С годами превосходные золотистые волосы спутались и превратились в пыльную заплесневелую паутину. Я положила щетку на комод, не вытянув из нее ни единой нити. Теперь внуки Алисии будут жить здесь, как когда-то жила и она. Я точно знала, что ее внучки будут пользоваться этой щеткой для волос. Они были из тех, кто расчесывает волосы, делая по сто, а то и по пятьсот взмахов за день. Я ожидала их прибытия часами, меряя шагами длинные темные коридоры Фоксворт Холла. Когда я ходила взад и вперед, взад и вперед, я вдруг услышала, как хрустнула ветка. Я подбежала к окну. Там стояли они, как ночные воры — четверо закутанных детей и их мать в плаще. Я открыла дверь и сделала им знак войти. Не говоря ни слова, я повела всю толпу наверх по крутой и узкой лестнице черного хода. Коррин знала, что ей было запрещено говорить. Она знала, что малейший шепот, малейшее неосторожное движение будут отдаваться во всех длинных пустых залах дома ее детства и могут вспугнуть слуг. Я отвела их прямо в дальнюю комнату северного флигеля. Рывком распахнула дверь и подтолкнула их внутрь подобно тому, как добрый тюремщик вводит приговоренного в его смертную камеру. Когда они все вошли, я тихо прикрыла за ними дверь. Затем я зажгла лампу. Передо мной было четверо красивых детей. Мальчик — почти мужчина — был точной копией Кристофера: те же светлые волосы и синие глаза, то же милое умное выражение лица. О, как сильно мне хотелось обнять его! Но я сдержалась, напомнив себе обо всем, что знала, обо всем, что однажды обнаружилось… Девочка была живой портрет и подобие своей матери в том же возрасте. Поток воспоминаний угрожал поглотить меня и потопить мои твердые намерения. Я быстро отвела от нее глаза и стала рассматривать близнецов. Два херувима глядели на меня большими, испуганными синими глазами. Когда я посмотрела на них сверху вниз, они придвинулись ближе друг к другу, словно пытаясь слиться в одно существо. — Как ты и говорила, Коррин, у тебя красивые дети. Но, — добавила я, — ты уверена, что они умные? Нет ли у них каких-либо тревожных признаков, невидимых глазу? — Никаких, — закричала Коррин, — мои дети идеальные, безупречные, — как ты можешь ясно видеть: и в физическом, и в умственном отношении! Она бросила на меня свирепый взгляд и начала раздевать девочку-близняшку, которую уже сморил сон. Помогая матери, старшая девочка стала раздевать мальчика-близнеца, а «двойник» Кристофера между тем поднял и поставил на кровать один из больших чемоданов. Он открыл его и вынул оттуда две пары маленьких желтых пижамок с чулками. Коррин, подняв близнецов, положила их в одну из кроватей, поцеловала их в розовые щечки. Ее рука дрожала, когда она отводила назад завитки волос, так красиво лежащие на их лобиках, и натягивала одеяла им до подбородка. — Спокойной ночи, мои дорогие, — прошептала она. Я не могла поверить, что их мать позволила двум подросткам различного пола спать в одной постели! Да, быстро обнаруживалось все, что предсказал Джон Эмос. Я сердито посмотрела на Коррин: — Твои два старших ребенка не могут спать в одной постели. Она была удивлена. — Они же всего навсего дети, — вспылила она. — Мама, ты ни на йоту не изменилась, не так ли? Твой ум такой же злобный и подозрительный, каким и был. Кристофер и Кэти абсолютно невинны. — Невинны? — с гневом отозвалась я. — Это именно то, что мы с твоим отцом всегда предполагали в отношении тебя и твоего единокровного дяди! Коррин побледнела. — Если ты так думаешь, предоставь им отдельные комнаты и отдельные кровати! Видит Бог, в этом доме их более чем достаточно! — Это невозможно, — сказала я ледяным тоном. — Это единственная спальня с примыкающей к ней ванной комнатой, и где мой муж не услышит, как они ходят у него над головой или спускают воду в туалете. Если их разделить и расселить наверху по разным комнатам, он будет слышать их голоса, какой-то шум; если не он, так слуги. Я очень много думала, как разместить их: это единственная подходящая комната. Положи двух девочек в одну кровать, а двух мальчиков в другую, — сказала я тоном, не терпящим возражения. Коррин не смотрела на меня. Она резко наклонилась над кроватью и перенесла мальчика-близнеца в свободную постель. Двое других детей сурово смотрели на меня в то время, как я продолжала излагать правила, которые они должны были соблюдать, находясь в этой комнате. Когда я закончила, Коррин прижала к себе детей. Руки ее гладили их волосы и спины. Я услышала, как она прошептала: — Все в порядке, верьте мне. Затем она на мгновение обернулась ко мне, и лицо ее исказило такое свирепое выражение, которого я никогда не видела у нее прежде. — Мама, имей же хоть немного жалости и сострадания к моим детям. Они и твоя плоть и кровь. Помни об этом. Я заткнула уши, когда она начала перечислять их достоинства и успехи. Ибо они не были моей плотью и кровью, как и она сама. Я очень любила ее прежде, но ради спасения своей вечной души теперь я не могла больше позволять себе любить ее. Как меня искушали ее мольбы и очарование детей! Но я ожесточила свое сердце и оставалась непреклонной. Когда Коррин поняла, что ее слова не могут смягчить моего решения, она повернулась к детям и пожелала им спокойной ночи. Я стояла в дверях, пока Коррин медленно расставалась со своими детьми. В конце концов я потянула ее за руку. И прежде, чем закрыть дверь, я обернулась и посмотрела на детей. Близнецы крепко спали. Двое старших стояли один возле другого, и мальчик держал девочку за руку точно так же, как когда-то Кристофер держал за руку Коррин. Я увидела, как он заглянул ей в глаза, как улыбнулся. И от этой улыбки у меня мороз пробежал по спине. Потому что это была улыбка, которую я видела раньше. Так улыбался Кристофер Коррин. Это была улыбка, которую я не смогла понять, так как была слепа. Но теперь глаза мои были открыты. Я заперла за собой дверь.

Просмотров: 196

Вернуться в категорию: Животные

© 2013-2017 cozyhomestead.ru - При использовании материала "Удобная усадьба", должна быть "живая" ссылка на cozyhomestead.ru.