рус | укр

Главная

Контакты

Навигация:
Арсенал
Болезни
Витамины
Вода
Вредители
Декор
Другое
Животные
Защита
Комнатные растения
Кулинария
Мода
Народная медицина
Огород
Полесадник
Почва
Растения
Садоводство
Строительство
Теплицы
Термины
Участок
Фото и дизайн
Хранение урожая









ALL YOU NEED IS LOVE

 

Это глава про Уну Ралти. Если вам неприятен данный персонаж или он вас не интересует, то можете смело пропустить её. По дальнейшему развитию сюжета несложно будет просчитать её содержание. Конечно, мне хочется написать пафосную фразу о том, что здесь не будет ни слова о кардинале Спирокки, или о Терренсе О'Лири, или о Карло Баньелли. Но я не могу этого сделать, потому что такое утверждение было бы ложным. Тем более что всех троих я только что уже упомянул.

Уна Ралти присутствует во всём романе. Она есть даже там, где про неё нет ни слова. С того момента, как Спирокки вызвал Уну в резиденцию Мессии, для Джереми стала существовать только она одна.

Мужчина всегда любит только одну женщину. Именно так. Он может спать с половиной своих коллег, дарить цветы случайным дамам и пользоваться услугами проституток, но любить он всё равно будет одну‑единственную женщину. И даже если в какой‑то момент он окажется на пике экстаза в процессе оргии с тремя очаровательными гаитянками, а эта женщина позвонит ему из холодного Норильска и скажет, что он ей нужен, то он бросит всех этих ничего не значащих красоток ко всем чертям и первым рейсом полетит к ней. Это тоже факт.

Женщины этого обычно не понимают. Для них физическая верность является неотъемлемым признаком любви.

На самом деле это фигня. Один человек в силу моральных принципов был строго верен жене. Но однажды он расчувствовался и признался своему другу: «Чёрт, как я себя ненавижу за эти принципы! Я же её люблю, и она всё равно ничего не узнает о том, с кем я тут отжигал. А я не могу, совесть не позволяет…» Все мужчины, которые абсолютно верны своей половине, всегда допускают точно такую же мысль, даже если не признаются в этом самим себе. Они смотрят на красивые ноги – и думают о том, как бы между ними втиснуться. Кто‑то – только думает, кто‑то – реализует. Но любит мужчина только одну женщину – и ради неё он пойдёт на всё.

Всю свою жизнь мужчина ищет эту женщину. Оргии и смена партнёрш каждые два дня – это лишь метод поиска. В какой‑то момент он останавливается. Находит то, что ему нужно. То, к чему он стремился всё это время. Свой идеал. Причём, как ни странно, мужчина может очень долго находиться рядом с ним – и не понимать, что это и есть то, что ему нужно. Она может быть женой соседа, сотрудницей на работе или френдессой в блогах, может состоять в каком‑нибудь общем клубе по интересам или ещё что‑нибудь в этом роде. А он смотрит на неё и думает, что она симпатичная, но не более того.

Но всё это не просто так. На самом деле он ищет именно её. Он уже облапил всех вокруг, он истоптал ковёр, как Скрудж МакДак из мультфильма, – он ищет и не может найти, глядя в упор на предмет поиска. А потом он влюбляется. Это поднимается из глубины. Просто неожиданно он понимает, что не может жить без неё. Что он должен её видеть. И он начинает произносить местоимение «она» с большой буквы. Именно произносить, а не писать. Даже в его интонациях, когда он говорит о ней, чётко слышна эта литера, эта буквица, это благоговение перед женщиной.

Так бывает обычно. Так было и с Джереми Л. Смитом, только проще.

Он спал с сотней шлюх. Дорогих, хороших, качественных шлюх. Высшей категории. Ему поставляли их, как на конвейер по осеменению. Он учился сексу. Они учили его, потому что Мессия должен быть лучшим во всём. Распутник‑спаситель. В своей новой жизни он ни в чём не знал отказа.

Когда он увидел портрет Уны Ралти на обложке журнала, то почувствовал, как изнутри поднимается что‑то, чего никогда не было раньше. Это было не просто желание секса. Трахнуть и забыть. Нет. Это было что‑то новое, что‑то огромное. Чего пока ещё не объять.

И он бросился в это с головой.

Есть такой фильм – «Последнее искушение Христа». Мартин Скорсезе, 1988 год. Это гениальное кино. Католическая и православная церкви подвергли Скорсезе анафеме, а фильм запретили к демонстрации в кинотеатрах десятков стран мира.

Потому что в этом фильме – истина. Не та правда, которую втемяшивают святоши. Не та, которую можно прочитать в Библии или увидеть в религиозно‑пропагандистских программах. В них – та правда, которую вы обязаны знать. А Скорсезе снял фильм о другом, совсем о другом.

Христос был не только Богом. Он был и человеком. И он встретил Марию Магдалину, свою единственную любовь. В неканонических Евангелиях (от Никодима, например) утверждается, что у Магдалины была дочь от Иисуса – темнокожая, её назвали Сарой. После распятия Мария с Сарой уехали, и Сара проповедовала христианство в Африке – в частности, в районе Эфиопии.

Скорсезе несколько утрировал. В фильме Иисус и Мария женятся. У них рождаются дети. Распятию за веру Иисус предпочитает жизнь. Но в конце фильма, когда он, седой старик, лежит на смертном одре, к нему приходит другой старик – Пётр. И говорит ему: «Что ты наделал? Твоя жертва породила бы миф, породила бы религию, дала бы силу нашему движению. А теперь, без тебя, мы всего лишь горстка отщепенцев…» И тогда Иисус спрашивает у Отца, может ли он всё вернуть. Тот отвечает: «Да». Иисус выбирает крест.

Это сильно. Это гораздо сильнее, чем все церковно‑пропагандистские фильмы вместе взятые. Это говорит о том, что всегда можно принять верное решение. О том, что Иисус сделал в итоге правильный выбор.

Они не поняли ничего. Они запрещали этот фильм. Они говорили, что он позорит церковь и само имя Христа. Они не поняли, что духовная сила Иисуса, право его выбора в «Последнем искушении» – самое лучшее доказательство, неоновая вывеска Бога, политическая реклама.

Он был человеком. Как и Джереми Л. Смит. Повторяемость истории доказывает только то, что Уна Ралти – это лучший выбор для такого, как Джереми. Шлюха с римских улиц, которая становится святой.

Кроме того, в каком‑то смысле она была творением его рук. Он ведь улучшил её. Убрал оспины. Подтянул грудь. Косметическое исцеление. Бог – пластический хирург. Смешно, правда? Простите, пожалуйста, мистер Спаситель, вы не сделаете мне липосакцию? А может быть, коррекцию губ? Что‑то мне не нравится в последнее время их форма. Не смейтесь, но к этому всё может прийти.

Предположим, человек нищ, голоден и гол. Мы кормим его сытно, даём сколько угодно еды. Первая проблема – проблема голода – исчезает бесследно. Он начинает ныть, что ему нечего надеть на себя. Мы одеваем человека и обновляем его гардероб. Проблема решена. Наконец, мы устраняем третью проблему, обеспечивая его достойной зарплатой или пособием. И тогда автоматически возникает множество затруднений, которые до сих пор казались ему мелкими и бессмысленными. Точнее, он вовсе не думал, что они могут возникнуть. Конечно, я уже писал об этом, ему перестаёт хватать денег. Ему уже нужен свой собственный автомобиль. «Что это такое, – возмущается он. – У всех есть машины, а у меня нет. Непорядок». Мы дарим ему автомобиль (и это порождает автоматическое недовольство тем, что у всех «Мерседесы», а у него – всего лишь «Тойота»). Потом оказывается, что однокомнатная квартира на окраине его не устраивает. Нужна в центре. И как минимум трёхкомнатная. И это при том, что незадолго до этого он просил подаяния и вообще не мечтал о каком‑либо жилье. Мы переселяем его в центр. Как выясняется, этим проблемы не исчерпываются. Теперь человеку нужна хорошая мебель и обязательно джакузи. Как он жил все эти годы без джакузи, он и представить себе не может. Потому что джакузи – это очень важно. Это даже важнее полов с подогревом, которые тоже нужны ему позарез. Кстати, к этому времени давно пора перевести его на руководящую должность и повысить зарплату раза в три‑четыре.

И так далее. Амбиции растут с ростом положения. И письма из серии «исправьте мне грудь» уже приходят в огромную канцелярию Джереми Л. Смита.

Но, собственно, я не об этом. Я об Уне Ралти.

Первая их ночь была неудачной. Такой же, как все ночи с обыкновенными шлюхами Джереми. Он командовал ею, как всеми. «Иди в спальню». «Раздевайся». «На колени». Она привыкла к такому обращению в своей прошлой жизни и успела отвыкнуть от него в новой. Но она была готова. Когда позвонил кардинал Спирокки, Уна Ралти знала, на что идёт.

Однако с утра Джереми почувствовал, что ему не хочется отправлять Уну за «сменщицей». Мол, иди, тебе оплатят в бухгалтерии. Ему неожиданно захотелось прижаться к ней, почувствовать утренний запах её волос, её кожи. С ним никогда ещё не случалось ничего подобного.

На самом деле, красота женщины лучше всего видна с утра. Сонное и растрёпанное существо обычно не похоже на ту красавицу, которую вы вечером укладывали в постель. С утра – без макияжа, ненадушенная, непричёсанная – женщина совсем другая. И если вы увидели её такой и подумали о том, как она красива, тогда вы и в самом деле любите её. Она и в самом деле прекрасна. Её красота не нарисована на лице тушью, белилами и румянами. Это её естественная, настоящая красота. Такая, с какой она родилась. Какую вы увидели в ней.

Всё это понял Джереми Л. Смит. Опять же, то, что я расписал столь многословно, пронеслось перед ним в форме мгновенного образа, инстинктивного понимания, и не более того. Но суть от этого не меняется.

Джереми Л. Смит не умел говорить женщинам такие слова, которые они любят слышать. Он умел командовать. Приказывать. Оскорблять. Когда‑то, в другой жизни, он умел ещё просить и пресмыкаться, но в Ватикане он от этого отвык. Поэтому он не знал, что сказать Уне. Он просто лежал и смотрел на неё. А когда она проснулась, он закрыл глаза и сделал вид, что спит.

Уна ушла тихо. Она умылась, собрала свою одежду и исчезла. У неё была работа – отчёт для кардинала Спирокки. Первый из множества. Джереми не догадывался об этом. Впрочем, он о многом не догадывался. Например, он никогда не обращал внимания на Терренса О'Лири.

Джереми лежал, смотрел в потолок и пытался думать о том, о чём раньше никогда не думал. Он пытался воспринять женщину не половым органом, а сердцем и разумом. У него не получалось. Слишком неожиданно пришёл этот опыт.

 

 

У вас была первая любовь, я уверен. Вы влюбились в девочку с параллели в пятом классе. Она была высокая и красивая, и вы дарили ей всякие мелочи и бросали многозначительные взгляды в надежде на то, что она обо всём догадается и сама сделает первый шаг. Но она не догадывалась. А вы сохли по ней, и ничего не могли ей сказать. Это была ваша первая детская любовь. Потом, позже, когда вам стукнуло семнадцать, вы влюбились снова. Уже «по‑взрослому». Она казалась вам совершенством, вы любовались ею издалека, вы нерешительно пригласили её в кино и снова бросали многозначительные взгляды, и она была прекрасна. На неё вы смотрели уже как на женщину, и к вашей любви уже было примешано желание. Как у вас с ней сложилось – я не знаю. Возможно, вы сошлись. А может быть, так и остались порознь.

С тех пор у вас было несколько романов, несколько девушек. Кого‑то вы даже любили. С кем‑то у вас были близкие отношения, с кем‑то вы просто погуляли по улицам. И вдруг вы встретили девушку, которая стала для вас всем. Это третий уровень любви, третья стадия. Когда вы доходите до неё, вы начинаете думать о браке.

В первую очередь вы страшно боитесь, что с ней у вас не получится. Я имею в виду секс. Вы можете спать с десятком женщин, которых не любите, они будут делать вам минет, и вы перепробуете кучу сексуальных поз. А тут – в первый раз с Ней (это пишется с большой буквы, да) вы, как дурак, переволнуетесь, и у вас ничего не получится. И всё – вам будет стыдно даже говорить с ней. Вся идиллия пойдёт прахом. То есть я не утверждаю, что так и будет. Я говорю, что такое может случиться. Что так иногда бывает. Тут роль женщины важнее мужской. Потому что у женщины «получается» всегда. Она не всегда хочет, ей не всегда нравится, но может она почти в любой момент, исключая отдельные периоды биологических циклов.

Джереми повезло. Он не сразу догадался, что в его жизни Уна должна писаться с большой буквы. Он просто трахнул её, как трахал всех своих шлюх. А наутро понял, что произошло. То есть нет, что вы, он не понял. Скорее почувствовал, что нечто изменилось, вот и всё. Когда Уна ушла, он просто смотрел в потолок и думал о том, что сегодняшний день начался лучше, чем все остальные.

 

* * *

 

Кстати, я забыл сказать, что у Джереми не было той самой первой любви. Он редко бывал в школе, а о девочках думал только как об объектах возбуждения. Он мастурбировал в сарае, представляя себе то Салли Трескотт, то Минди Монтова, то Джейн Суэйн. Ни одна из них никогда бы ему не дала, потому что он был грязным и тупым. Бивис и Баттхед в одном лице. Джереми Л. Смит, ваш Мессия.

Поэтому Уна стала для него всем. Она стала его первой, второй и третьей любовью, квинтэссенцией всего того, что он не получил в юности.

Для Уны всё выглядит совсем иначе. Я уже говорил о её детстве. О том, что официально называется её детством. О том, чего у неё не было. Я не хочу повторять это. Пролистайте назад и перечитайте. Может, вы пропустили этот отрывок, как и многие другие.

Вам кажется, что я слишком многословен? Жизнь человека – это роман. Жизнь Мессии – это многотомный роман. Я сокращаю его до минимума. Я не перепечатываю учебник по смитологии. Не пишу огромных глав о происхождении и графической ценности элсмита. Я краток. Вы и представить себе не можете, насколько я сейчас краток. Я почти не отвлекаюсь на мелочи.

Как ни странно, Уна знала, что такое любовь. Любовь к ней. Нет, что вы, сама она, как и Джереми, никого не любила. Чувствовала симпатию, приязнь, но не любовь. У неё был клиент, Джанбаттисто Кандильера. Черноволосый, с широким лицом и густыми бровями. Он снял её на улице и привёл к себе домой. Он попросил её изображать его возлюбленную, его даму. Они пили шампанское, ели устриц, а потом занимались сексом на огромной кровати. С утра она хотела уйти, но он не отпустил. Он заплатил ей за весь день и принёс кофе в постель. Они провели вместе целый день в его роскошной квартире, и он относился к ней так, будто она и в самом деле была его возлюбленной.

Через две недели он повторил это. Ещё через неделю – снова повторил. Они разговаривали, они смотрели кино.

А потом Джеральдина, такая же проститутка с улицы, рассказала Уне о Джанбаттисто. Точно так же он приглашал к себе многих женщин. Регулярно. Но только Уну – одну‑единственную – он звал к себе неоднократно. Он каждый раз привозил новую шлюху. Он провёл таким образом много дней – со всеми проститутками Рима, наверное.

Потом он пригласил Уну в четвёртый раз, на два дня. Она отказалась брать с него деньги. Он был редким клиентом, который относился к ней как к женщине, а не помойному ведру для собственной спермы. Но она не влюбилась в него. Потому что любовь не зависит от денег, галантности, красоты или чего‑то подобного. Любовь приходит спонтанно, просто так, и её мишенью может стать любой.

Джанбаттисто говорил Уне комплименты и дарил цветы. А потом он предложил ей переехать к нему и бросить работу на улице. Она согласилась, и на следующий день Джанбаттисто Кандильера погиб в автомобильной катастрофе. Его «Ягуар» на скорости свыше ста километров в час врезался в бетонную опору моста. Джанбаттисто умер на месте. Как показала экспертиза, он был вдребезги пьян. И Уна была уверена, что именно она виновата в его смерти. Что он напился только потому, что она дала согласие на его предложение. В тот день она не вышла на работу. Она лежала дома и плакала по человеку, которого не любила. Она рыдала, как никогда в жизни, размазывая по лицу слёзы и корчась на полу. Представьте себе, что вы купили выигрышный лотерейный билет и потеряли его на улице, когда шли за выигрышем.

Так что Уна знала, что такое любовь.

Джереми ни капли не похож на Джанбаттисто. Посмотрите на его лицо. Полюбуйтесь. Если снять с него красивый наряд, если смыть грим, то получится обыкновенный окраинный хулиган, пацан с маленькой улочки. Он курнос, у него неприятные узкие губы и пустые холодные глаза между серым и голубым. У него тёмные волосы, и уже сейчас видно, что он скоро облысеет. В его внешности есть что‑то крысиное, мерзкое. Но вам кажется иначе. Вы видите в нём идеал, потому что вам говорят, что нужно его в нём видеть.

Уна идёт к Спирокки и думает о Джереми. Он не лучший мужчина в её жизни. Её трахало столько мужчин, что она не привыкла к оргазмам, не привыкла к удовольствию. Зато она умеет шикарно имитировать кайф. Она умеет стонать тогда, когда мужчина хочет услышать её стон. Она умеет точно принять позу, которую мужчина хочет видеть. Мужчина для неё – это деталь на конвейере, станок по производству денег. Это не эксклюзивное зрелище для наивных маленьких леди. Это просто устройство с членом и кошельком.

Но сейчас она думает о Джереми, об этом развратнике и ублюдке, об этом чёртовом везунчике, о Спасителе рода человеческого. Она думает о Джереми и никак не может отогнать эти мысли. И теперь она не знает, хочет ли отчитываться перед Спирокки. Хочет ли она строчить доносы, давать информацию. Она странно себя чувствует. Чувствует, что она кому‑то нужна. Не для того, чтобы удовлетворять сексуальные потребности. Не для того, чтобы давать интервью или рассказывать о той ночи с Мессией. Она нужна просто. Без дополнений и определений.

Спирокки встречает её у дверей кабинета. В его глазах читается вопрос: «Ну как?»

Что она может ему предоставить? Отчёт об оргазме Джереми? Количество поцелуев? Длительность минета? Число актов за ночь?

Но это другой вопрос. Это вопрос о том, имеет ли она влияние на Джереми. Может ли она управлять им. Контролировать его. Она, Уна, – инструмент, и не более того. Просто инструмент. Крестовина кукловода.

 

* * *

 

Даже когда Уна не упоминается, она всё равно рядом с Джереми. Она присутствует не только на балконе во время представлений, не только при исцелениях или усмирении военных действий в Африке. Она ни на шаг не отходит от него. И она всё время врёт Спирокки.

Это целое искусство – писать поддельные отчёты. Излагать выдуманные факты. При этом у Спирокки не должно возникнуть подозрений. Она не боится кардинала, потому что у неё есть гораздо более серьёзный защитник – Джереми. Но при этом она и сама защищает Джереми, не больше и не меньше. Это Магдалина, которая знает план Иуды. Точнее, не план, а намерение. Но она не может и не хочет предупреждать Джереми, потому что он не поймёт или не поверит. Её устраивает позиция наблюдателя, незримого стража. И любовницы самого известного человека в мире. Лучшего врача‑косметолога.

Именно Уна учит Джереми любить. Не трахаться – этому его научили шлюхи. Любить. Не только женщину, но всё вокруг себя. Она преображает этого негодяя, лепит из него то, что ей более всего необходимо. И влюбляется в своё творение. Пигмалион в женском обличии. Джереми становится глиной для Уны и перестаёт быть ею для Спирокки.

Спирокки думает, что Уна – его союзница. Даже более того: ему кажется, что Уна в его руках. И поэтому в какой‑то момент он говорит ей: «Тебя нужно представить народу».

Это преддверие того самого бенефиса, манны небесной. Это преддверие окончательного поражения серой гвардии кардинала Спирокки.

«Мы обставим это как обычную балконную проповедь, – говорит Спирокки. – Но это будет не обычная проповедь. Джереми расскажет о женщинах в беде, а потом скажет, что наконец‑то нашёл свою верную послушницу, свою спутницу и помощницу, и ею будешь ты. Ты станешь идолом женского пола, кумиром религиозной эмансипации, богиней феминисток».

Уна кивает. Она согласна. Как только она станет идолом и кумиром, Спирокки окончательно потеряет над нею власть. Своё недолговечное превосходство.

Спирокки долго излагает Уне предварительный сценарий, а затем говорит: «Иди». Он всё ещё думает, что она – игрушка.

Она же, в свою очередь, прекрасно понимает, что ещё немного – и игрушкой станет сам Спирокки. Даже не игрушкой – собакой. Ему придётся довольствоваться костями, которые будет бросать Джереми. Он станет приносить палочку по команде «Апорт!». Набрасываться на врагов по команде «Фас!». Он сам виноват. Он сам допустил это, и процесс уже не остановить. И Уна понимает, что при этом кардинал Спирокки автоматически становится врагом Джереми Л. Смита. Становится предателем. Что теперь Джереми нужно ходить осторожно, смотреть под ноги и иметь дополнительную пару глаз на затылке, потому что за спиной может оказаться кто‑то, кому нельзя доверять. Джереми Л. Смит из объекта любви превращается в объект ненависти. Это старое чувство: Джереми привык к ненависти и презрению в своей прежней жизни. Насколько он успел от них отвыкнуть, покажет время.

Далее Уна сотрудничает со сценаристами. Джереми получает уже готовый сценарий. Он может позволить себе вычеркнуть из него всё что угодно. Но он никогда ничего не вычёркивает, поскольку всё, что он встречает в сценарии, – легко, очень легко. Легко стоять на балконе и говорить заученные слова. Легко осыпать людей обещаниями. Легко подкармливать их, приучать к кормушке. Ещё легче исцелять. Просто накладываешь руку, думаешь о том, что человек должен быть здоров, – и всё. Он здоров. Он совершенен. Это фабрика по производству совершенства. Завод по изготовлению блестящих големов, идеальных механизмов. Ремонт по гарантии.

Уна должна удостовериться в том, что её устраивает задуманный сценарий. Это похоже на обязанности свидетеля на свадьбе. Официально ты должен просто подписать несколько бумаг, но на практике приходится делать огромное количество дел, которые тебе противны. Например, танцевать стриптиз на столе. Или жрать торт без рук. Или что‑либо ещё в этом роде. Свидетель превращается в свадебного клоуна. Уна чувствует себя точно так же. Она давно избавилась от комплексов, но если её захотят принести в жертву толпе, она будет против. А с них ведь станется это провернуть, со сценаристов Спирокки.

В это время Джереми Л. Смит зовёт к себе очередную проститутку. Это Ванда. Её настоящее имя есть в контракте, который она подписала, но мы будем называть её Вандой. Она платиновая блондинка с безумно длинными ногами и большой грудью. Ванда умеет абсолютно всё. Она снималась в порнографических фильмах – там её научили работать не просто на клиента, а на камеру. То есть на тысячу клиентов. На миллион клиентов. Чтобы хорошо было не только тому, кто рядом, но и тем, кто просто сидит перед телеэкранами.

Ванда танцует перед Джереми, и ему это нравится. Она раздевается медленно. Сначала она полностью обнажается снизу – это возбуждает Джереми. Она остаётся в блузке и бюстгальтере. Затем поднимается на кровать и идёт к Джереми, проходит над ним. Джереми протягивает руку и кладёт её на колено Ванде. Она приседает.

«Уна сделала бы лучше», – непроизвольно отмечает Джереми. Он не хочет думать ни о чём, тем более об Уне. Он хочет просто секса. Но у него не получается. Ему в голову приходит Уна.

Ванда чувствует это. Женщины всегда чувствуют, когда мужчина во время секса мыслями находится где‑то в другом месте. Она чувствует, что Джереми витает в облаках, и в этот момент напрочь забывает о той чести, которой её удостоили. Она забывает, что мужчина под ней – это Кровь и Плоть Христовы. Это Спаситель рода человеческого. Это самый влиятельный человек в мире. По его слову разрушаются города и восстают из пепла государства. Она забывает об этом и перестаёт стараться, перестаёт работать на публику, потому что в ней неожиданно закипает злость.

Не думайте, что у проституток нет чувств. Даже самая последняя шлюха с улицы Сан‑Дени или с площади Пигаль умеет любить и ненавидеть. В зависимости от ситуации. Даже какая‑нибудь гонконгская девчонка с десятком венерических заболеваний.

«Я не нравлюсь тебе», – говорит она и встаёт. Джереми смотрит на неё с недоумением. Его шлюхи никогда не смели говорить такое. «Пошла вон», – сказал бы он в другое время. Но не сегодня. Сегодня в его голове происходит революция. Военный переворот. Любовь с боем захватывает те позиции, которые раньше занимала зловещая холодная пустота.

«Ты ничего, точно, – говорит он. Он оправдывается перед проституткой, перед пустым местом, перед песчинкой на платье Бога. – Но иди, иди. Мне нужно подумать».

Ванда у Джереми в первый раз. Она слышала рассказы тех, кто уже бывал у него. То, что почувствовала она, совершенно не похоже на эти рассказы. Но у Ванды не хватает слов, чтобы описать это. Она просто уходит.

Джереми лежит на кровати и думает. Он думает о том, что сейчас ему нужна Уна. Он не знает, как назвать это чувство необходимости. Подскажите ему: это любовь.

 

* * *

 

Интересно, кто верит в то, что Джереми Л. Смит – девственник? Что он родился от непорочного зачатия и сам никогда не имел женщины? Проще поверить в марсиан или путешествия во времени. Но вы верите в это, потому что в смитологии есть целый раздел о Джереми Л. Смите и женщинах. В этом разделе приводится множество притч и поучительных историй. Некоторые из них основаны на реальных событиях, другие – выдуманы полностью, от начала до конца.

Точно так же вы верите в святость и девственность Иисуса. Но в отношениях между мужчиной и женщиной нет ничего предосудительного. Это нормальные отношения. Их заложил в нас Бог. Он не может запрещать или осуждать то, что сам изобрёл.

Католичество – это лживая религия. Даже обыкновенные приходские священники должны навсегда отказаться от радостей плоти и полностью посвятить себя вере. Год без женщины, десять, тридцать лет. Патологическая девственность. В этом исток многочисленных преступлений на почве сладострастия. В этом кроются причины повсеместного распространения педофилии в среде служителей католической церкви. То и дело слышишь: поймали очередного кюре, который заставлял мальчиков‑служек отсасывать у него за алтарём. Или настоятеля монастыря, который драл молодых послушников у себя в комнате плёткой, а потом имел их в окровавленный зад. Их арестовывают, судят уголовным судом, предают анафеме и сажают. Но это не снижает числа преступлений. Потому что воздержание растлевает гораздо сильнее, нежели разврат.

В православии всё гораздо грамотнее. Конечно, священник имеет право жениться лишь единожды, и секс у него возможен только с одной женщиной, но это нормально. Это выход энергии и эмоций. Кроме того, это вклад в демографию: в семьях священников обыкновенно много детей. И всё нормально. Человек укрепляется в вере, если у него есть женщина. Его не тянет на преступления, на аморальные поступки.

Кстати, даже католическое воздержание – это ложь. Вы видели, какие машины подъезжают к зданиям епархий? А какие девочки из них выходят? Это не прихожанки, что вы. Это девочки для святых отцов. Для кардиналов – если те ещё способны. А они способны, эти старые развратники, эти сумасшедшие деды. Девочкам хорошо платят, и они готовы ублажать эту трясущуюся плоть.

Вам рассказывают о Джереми Л. Смите примерно то же, что и о монахах‑схимниках. Келья, убожество в одежде и еде, никаких женщин, этих порождений дьявола. Рабле, великий богохульник и сатирик, писал в «Гаргантюа и Пантагрюэле», что женщина, случайно появляющаяся на территории мужского монастыря, воспринимается как чудовище. Что мужчины отворачиваются при виде неё, что место, где она стояла, тщательно оттирают десятью тряпками и мылом, которого не хватает даже для рук. Хотя вы не читали Рабле, я уверен в этом.

Женщина – это исчадье ада, говорят они вслух. А ночью к ним приводят шлюх, чтобы они могли лично убедиться в том, что женщина – это исчадье ада.

Вы уже привыкли к тому, что я всё поношу. Что я говорю мерзости и смитохульства. Что я рассказываю вам о том, какой Джереми Л. Смит отвратительный тип, сволочь, негодяй, подлец. Какое у него мерзкое окружение: эти гниющие старики‑кардиналы, шлюхи, это фрик‑шоу во всей красе. Ненавидьте меня за это.

Но Джереми Л. Смит менялся со временем – и меняется теперь. Это новое чувство, которое появилось в нём, его свежий взгляд на Уну – вот что самое главное. Мессия в Джереми отходит на второй план.

 

* * *

 

Уна стоит на балконе и ждёт, когда Джереми начнёт свою проповедь. Когда он представит её миру. Привет, Уна, мы рады видеть тебя. Мы счастливы познакомиться с тобой. Теперь мы будем молиться на тебя и писать тебе втрое больше писем, чем раньше. Она предвкушает это. Её белоснежные одежды кажутся серыми из‑за затянутого тучами неба. Она смотрит на толпу и чувствует, что часть этой безумной энергии, этой всенародной любви предназначена ей, Уне. Джереми отдаёт ей часть себя, часть своей славы и величия.

Она стоит и ждёт. Джереми уже поднимает руки. Толпа ревёт. Уна знает, что сегодня на трибунах VIP‑персоны, что весь мир замер у телевизоров. Это вопрос грамотной рекламы. Отличный пиар, именно так. Уна краем глаза поглядывает на Джереми. За её спиной – престарелые кардиналы.

И тогда Джереми говорит то, что говорит. Не то, что написано в сценарии.

Уна молчит. Она понимает, что происходит что‑то не то. Позади неё перешёптываются кардиналы.

В это время Джереми руками раздвигает тучи и вызывает солнце. Когда это происходит, на Уну наваливается тяжёлое чувство благоговения. Оно обрушивается на неё, давит на плечи, и у неё темнеет в глазах. Она цепляется руками за балюстраду, чтобы не упасть, и ломает ноготь на указательном пальце. Её ногти выкрашены в белый цвет.

Джереми говорит о накормленных и напоенных, толпа качается в такт его движениям. Он похож на дирижёра, и его оркестр – самый большой в мире. Больше просто не существует. Миллионы людей. Миллиарды. Всё человечество подчиняется движениям этих рук.

А потом начинается самое странное. Самое величественное из всего, что Уна видела в своей жизни. Никакое кино не сможет даже отдалённо передать это. Никакой божественный экстаз и видения.

С неба сыплется манна. Белая пушистая масса, которую можно есть. Люди прыгают за ней, точно боятся, что она растворится в воздухе, в полуметре над их головами. А Уна просто протягивает руки ладонями вверх, и манна падает ей в ладони. Она поворачивается к толпе спиной, потому что всё остальное уже неважно. Теперь она никто для этой толпы, она даже не часть представления. Она – такой же размытый элемент окружения, деталь конструкции. Сейчас существует только Джереми Л. Смит, и более никто.

Она сползает вниз, её белые одежды пачкаются о балюстраду, но ей это безразлично. В обеих руках у неё – манна, и она откусывает от неё куски – попеременно из правой и из левой рук. Она смотрит в пространство и ничего уже не видит вокруг, потому что в этой манне – все вкусы, которые нравились ей на протяжении жизни. Это эклеры из булочной на одной из маленьких римских улочек, и жареная индейка в ресторане на виа Палермо, и запах свежих апельсинов, высыпающихся из переполненного грузовика под её окнами, и всё остальное – всё‑всё‑всё. Мгновение – и она обретает веру, как обретают её однажды все окружающие Джереми Л. Смита. Ей кажется, что Бог не просто есть где‑то наверху, но он общается с ней, разговаривает – даже не как отец с дочерью, а как равный с равной. Это ощущение настолько прекрасно, что Уна не хочет ничего больше – только умереть прямо сейчас, чтобы это воспоминание стало последним в её жизни.

Когда Джереми покидает балкон, Уне помогают подняться. Это сильная мужская рука, Уна замечает только аккуратный рукав пиджака и белую манжету рубашки. Это Терренс О'Лири. Он тянет её вверх и улыбается.

В этот момент Уна не способна думать. Если бы она могла думать, ей бы пришло в голову, что она не знает этого человека. Что она видела его несколько раз, но по‑прежнему не представляет, какую роль он играет в жизни Джереми и в её собственной. Она не способна даже поблагодарить его. Она просто идёт по коридору вслед за ковыляющими кардиналами. Два человека помогают передвигаться Рокки Марелли – умершему и воскрешённому кардиналу. Его судьба – это то, чего желала Уна. Манна небесная – последнее воспоминание. Диалог с Богом.

Уна цепляется за ручку одной из дверей и открывает её. Это одна из многочисленных «интерьерных» комнат дворца. Готика. Красный бархат. Уна садится на стул и откидывается назад. Она чувствует Бога в себе. Она становится частицей чего‑то огромного, необъятного. Это любовь, так крепко сплетённая с верой, что разорвать эти узы неподвластно никому.

Это жизнь, думает Уна. Это такая жизнь, о которой она не могла и мечтать.

 

* * *

 

Джереми и Уна сидят на широком диване. По телевизору идёт какая‑то мелодрама, но они не следят за сюжетом. Это штампованный фильм из сотен таких же голливудских киноблизнецов. У актёров знакомые лица, но Уна не может вспомнить их фамилий. Впрочем, дело вовсе не в фильме.

Джереми поглаживает волосы Уны. Сейчас ему просто хорошо. Сейчас ему не нужен секс, потому что в сексе нет гармонии. Секс – это развлечение, кайф, игра, страсть, сила. Но иногда хочется покоя, в котором есть умиротворение. И Джереми находит этот покой в Уне.

Ему кажется, что нужно что‑то сказать. Но он не знает что, потому как никогда не говорил слов любви. Он кричал о ненависти многим людям. Он ненавидел всех вокруг себя и умел выразить это если не словами, то действиями. Теперь, когда нужно придумывать слова любви, Джереми оказывается беспомощным. Он напрягается, но никак не может сочинить ни одной фразы, которая не выглядела бы глупо.

В этом они похожи – всесильный Мессия и шлюха с римской улочки. Они способны были только ненавидеть. Или относиться равнодушно. Теперь им нужно говорить о любви, но они не умеют.

В этом есть резон. О любви лучше молчать. Любовь – это не то, о чём стоит разбрасываться словами.

Из телевизора играет музыка. Это вечно живые «The Beatles». Они поют «All You Need Is Love». И они, как всегда, правы. То, что нужно теперь Уне и Джереми, – это любовь. И это единственное, что им нужно.

Джереми уже принял решение ехать на войну, ехать в эпицентр чумы. Африка уже ждёт его, но сегодня она дальше, чем Марс и Венера. Если сейчас войдёт кардинал Спирокки и потребует немедленного спасения мира от инопланетных захватчиков, Джереми просто прикажет ему выйти. Пусть мир вокруг страдает от землетрясений и цунами, тонет в ненависти и безумии – всё это такие мелочи по сравнению с любовью.

Нежность. Самое правильное слово тут – это нежность.

Это снег в преисподней. Девочка с васильками в выжженном городе. Цветок на месте ядерного взрыва. Вода в пустыне.

«Скажи это, мой хороший», – вдруг говорит Уна, и Джереми уже понимает, что нужно сказать.

Это непростые слова. Перепихнуться – гораздо проще. Проще сделать куннилингус, проще устроить оргию в стиле «doggystyle». Проще сказать: «Я тебя ненавижу». Это, наверное, самые сложные в жизни слова.

Вам, вероятно, приходилось говорить их. Это ведь любовь, да, конечно. Но даже сказанные любимому человеку, эти слова выглядят искусственными, бессмысленными, составленными из отдельных букв. Как будто вы произносите какую‑то глупость.

Если вы привыкаете к этим словам настолько, что говорите их легко и естественно, тогда это можно назвать любовью. Потому что у вас никогда не получится сказать их нелюбимому человеку. У вас не повернётся язык. Можно соврать насчёт чего угодно – но не тут. Тут – совсем другое.

Поэтому Джереми перекатывает на языке эти слова, будто пробуя их на вкус. Они смешные, странные, но они ему нравятся. Он может произнести их. Он может сказать их только Уне, и никому другому.

«Я люблю тебя», – говорит он.

Без своих любимых паразитов: «ага», «точно», «давай».

Это маленькая победа над собой. Над тем Джереми, который гадил в автомастерской, мочился в бассейн и размазывал сопли по салату в ресторане. Это преодоление собственного «я», его метаморфоза. Джереми понимает это. И повторяет ещё раз, чтобы убедиться в собственной правоте:

«Я люблю тебя».

«Я тоже тебя люблю», – говорит ему Уна.

Она старше его на несколько лет. Она опытнее, умнее, спокойнее. Но сейчас она ощущает себя маленькой девочкой, которая встаёт на цыпочки, чтобы поцеловать мальчишку за то, что тот защитил её от хулигана. Она видит себя со стороны, и этот взгляд не замечает ни проститутки, ни торговой марки «Уна Ралти». Есть только влюблённая женщина, ставшая единым целым со своим мужчиной.

Это именно тот момент, который нужно описывать в учебниках и показывать по телевизору. Не элсмиты и не интервью с теми, мимо кого случайно прошёл Джереми Л. Смит. Не автобус, в котором он ехал, и не бассейн, в который он помочился. Не его девственность и праведность.

Нужно показать его любовь. Показать, что счастье может быть и таким – тихим, спокойным и оттого ещё более прекрасным. Это воплощение пацифизма, это идолы давно вымерших хиппи. Это праздник цветов и красок в темноте одной комнаты.

Вы видели любовь? Скажите мне, вы её видели? Да, вы были влюблены. Знали свою собственную страсть, собственную тягу, от которой не скрыться. Эта любовь засасывает вас с головой, и вы уже не видите ничего дальше собственного носа.

Но видели ли вы любовь другого человека? Чувствовали, что исходит от него? Вот целующаяся парочка в сквере. Пройдите мимо них (останавливаться как‑то неприлично). Вы должны уметь отличить любовь от простой прелюдии к случайному сексу. От влюблённых исходит удивительная энергия, и ею можно наполнить своё собственное пустое сердце.

Если Джереми выйдет на балкон с Уной и будет чувствовать не величие и всеобщее поклонение, а любовь к стоящей рядом женщине, он сможет не просто изменить мир. Он сможет изменить его к лучшему.

 

* * *

 

После срыва представления кардинал Спирокки вызывает Уну к себе. У него есть серьёзный разговор, не терпящий отлагательств. Как только она входит, он указывает ей на кресло и говорит: «Что это было?»

Уна недоумевает.

«Я понимаю не больше, чем вы, кардинал».

Кардинал Спирокки сумел обуздать своё безумное проявление веры на балконе. Он смог подняться с колен и взять себя в руки. Его разум слишком привык сражаться с сердцем, чтобы позволить последнему так легко одержать победу.

«Ты понимаешь больше, чем я, поскольку ты с ним спишь».

Спирокки раздражён. Он чувствует себя болваном.

Но он ещё не знает, во что превратилась Уна Ралти после слов «Я тебя люблю». После того, как Джереми сделал самое важное.

Она поднимается с кресла и чеканит слова:

«Если хотите, вы можете спать с ним сами, кардинал. Но полагаю, что он не согласится».

Кардинал бледнеет. Он смотрит на Уну так, точно у неё открылся третий глаз или выросло щупальце на подбородке. Он встаёт. Его трясёт мелкой дрожью.

«Ты! – кричит он. – Подзаборная шлюха! Ты отправишься туда же, откуда пришла! Ты снова будешь сосать у всяких бомжей и давать вонючим ублюдкам из латинских кварталов! Да как ты смеешь?..»

Она знала, куда ударить. Он брызжет слюной и краснеет, а она смотрит на него спокойно, точно ледяная статуя.

Он кричит что‑то ещё, но содержание его речи не меняется: это только оскорбления, и ничего более. Он, кардинал, столько лет посвятил Церкви не для того, чтобы какая‑то проститутка хамила ему в его же кабинете. Тогда Уна встаёт и идёт к дверям.

«Стоять!» – кричит кардинал, но на Уну это не действует.

Тогда он догоняет её, хватает за руку и тянет к себе. Она разворачивается и даёт ему пощёчину. Кардинал выпускает её запястье. Воцаряется тишина. В этой тишине Уна говорит:

«Теперь вы никто, кардинал. Если я скажу про вас Джереми хотя бы слово, он сотрёт вас в порошок. Вы об этом догадываетесь, но я хочу, чтобы вы твёрдо это знали. Теперь я главнее вас. Вы сами поставили меня на это место, и теперь у вас не получится меня отсюда согнать. Поэтому молчите».

Она разворачивается и уходит. Кардинал рассеянно садится на стул у стены.

Именно сейчас ему приходит в голову мысль об Иуде. Тридцать серебреников – это слишком мало, но если не продать Джереми сейчас, то можно не сделать этого никогда. Перед кардиналом впервые проносятся картины будущего, в котором дети, читая учебник по смитологии, плюют в портрет Лючио Спирокки, предателя. Эти картины льстят кардиналу. Слава Герострата – это хорошая слава, думает он. Подчас она может продержаться гораздо дольше славы убиенного.

Кардинал встаёт. Джереми собирается на войну. Он ещё не объявил об этом официально, но это чувствуется в каждом его жесте. Спирокки немного умеет предсказывать действия Джереми. Кардиналу придётся откатать с Джереми его турне, но затем предстоят совсем иные события и действия. Жаль, что Уну не удастся использовать против Джереми.

Неожиданно кардинал вспоминает вкус манны. В нём просыпается другой человек. Разве он может желать зла Мессии? Разве можно предать того, кто принёс на землю счастье и радость? Разве можно?..

Можно, говорит разум кардинала Спирокки.

Даже нужно.

Потому что смерть Мессии ещё более укрепит веру людей, ещё больше сплотит их.

Не умри Иисус на кресте, разве была бы так сильна христианская вера? Нет, что вы. Никто не поверит в любовь, если любовь не умоется кровью. Это такая аксиома, она не требует доказательств.

Смерть всегда работает на пользу легенде. Вспомните Курта Кобейна. Стал бы он кумиром, не разнеси он себе голову из ружья? Вряд ли. Или Сид Вишез. Парень, который скололся и вштырил себе лошадиную дозу героина. Его помнят до сих пор, орут его «God Save The Queen». Или Боб Марли. Да будь он хоть десять раз изобретателем реггей, не умри он от наркотиков – не быть ему идолом поколения. Этот список можно продолжать до бесконечности. Элвис Пресли. Мэрилин Монро. И это только музыканты. Но это правило работает и в любой другой сфере. Писатели, художники, учёные, политики.

И пророки – нельзя забывать о пророках. Чтят великомучеников. Тех, кого побили камнями, кому отрубили голову, с кого живьём содрали кожу, кого прошили стрелами, сожгли на костре, сварили в котле с маслом, колесовали и четвертовали. Их почитают и помнят, их лики висят во всех церквях. Их показывают по телевизору, в их честь устраивают праздники.

Вы хотите прославиться? Красиво умереть – это тоже метод. Шансов поровну: попасть в кандидаты на премию Дарвина или стать кумиром.

Всё это проносится в голове кардинала Спирокки, когда Уна уходит. Всё это ведёт к одному‑единственному выводу.

 

* * *

 

Когда он спрашивает, поедет ли она с ним на войну, Уна соглашается. Каждый миг вдали от Джереми теперь для неё мука. Она не понимает, как жила раньше. Она не может понять, почему с самого начала Джереми показался ей таким же клиентом, как и все остальные. Даже неприятным. Очень неприятным. Мир изменился прямо на её глазах. Мир изменился и снаружи, и внутри Уны.

Все воспоминания Уны об Африке – это набор обрывочных эпизодов. Это куски паззла, никак не желающие сложиться в цельную картину. Ей кажется, что она ни разу не перемещалась на джипе между различными локациями. Вот она на аэродроме. Вот она уже в военном лагере. Вот она в районе боевых действий. Вот она в чумных бараках. Будто иллюстрации в каком‑то диковинном учебнике.

Уна давно ничего не боится. Ей и здесь совсем не страшно. Во‑первых, она привыкла к жестокости, пусть и другого рода. Во‑вторых, рядом с ней – её Джереми Л. Смит, её персональный охранник и Спаситель. Присутствие кардинала Спирокки её отчасти радует, потому что она чувствует своё превосходство. Каждый раз, когда она смотрит на кардинала, тот отводит взгляд. Он не то чтобы боится её, нет. Он просто чувствует, что не может влиять на неё, вот и всё.

Они с Джереми сидят в походной палатке на подвесной кровати. Точнее, он сидит, откинувшись назад, а она полулежит у него на коленях.

«Нельзя, чтобы солдаты нас видели», – говорит Уна.

«Да ладно», – отвечает Джереми.

Для него это и в самом деле неважно. Даже если миф о его святости и девственности развеется тут, в Африке, и эта легенда перекочует в Европу, то что с того? Его станут меньше любить? Будут в меньшей степени требовать его внимания? К нему перестанут приходить калеки и больные? Нет. Всё останется по‑прежнему. Просто её будут воспринимать иначе. Не как его сестру, а как жену.

«Мой хороший, – говорит Уна. – Ты разговариваешь с Ним?»

Он молчит. Сложно назвать это разговором. Просто в какой‑то момент у него возникает вопрос или сомнение – и тут же сам собой появляется ответ. Это божественное вмешательство. Правда, до определённого момента он знает, как он совершает то или иное чудо. Он делает всё именем Господа. Это Господь даёт ему силы.

Но – думает Джереми – что если я захочу сотворить зло? Если я захочу обрушить на невинных чуму? Позволит ли мне Господь? Даст ли он мне силы на неправедное дело?

«Да», – отвечает Джереми, потому что не может ответить иначе. Даже если бы Бог молчал, даже если бы Джереми твёрдо знал, что Бога нет, он всё равно ответил бы именно так.

«Ты можешь задать ему вопрос?»

Да, он может. Он может именно это – задать вопрос.

«Спроси у Него, зачем я нужна. Ради чего я живу».

На самом деле анекдот про мужика, который прожил свою жизнь для того, чтобы однажды передать солонку девушке в придорожном кафе, – это про вас. Это даже не анекдот. Это правда, чёрт побери, и ничего другого вам не светит.

Вы живёте ради того, чтобы пропустить человека в автобусе. Чтобы убить таракана на стенке столовой. Чтобы случайно разбить стекло в витрине дешёвого супермаркета.

Иногда вам может улыбнуться удача.

Если однажды вы вытащили щенка из проруби, вам повезло. Если вы починили компьютер нерадивой секретарше, вам повезло. Если вы устранили засор в сортире, залившем весь нижний этаж, вам опять же повезло: в вашей грёбаной жизни больше смысла, чем во многих других.

Ответ на вопрос Уны Джереми знает и сам. Ему не нужно советоваться с Богом, не нужно спрашивать у него. Он только что понял это, но такой ответ нельзя дать сразу. Нужно сделать вид, что думаешь. Нужно состроить театрально грустное лицо. Для того, чтобы истина показалась правдой. Чтобы в то, что происходит на самом деле, поверили.

«Ради меня», – говорит Джереми, и это единственно верный ответ.

 

* * *

 

Уна не боится крови. Она идёт за Джереми по полевому госпиталю и с интересом смотрит на раненых. Спирокки следует за ними. Терренс О'Лири остался снаружи. Оператор, конечно же, тут – он снимает всё: каждое движение, каждый жест Джереми. Это материал для нового фильма о Джереми Л. Смите.

Мальчику на вид лет четырнадцать. У него нет обеих ног: оторвало взрывом. Культи забинтованы, мальчик со страдальческим выражением лица смотрит на прибывших белых. Джереми кладёт руку ему на лоб. Бинты рвутся, одеяло вспухает. Врач, дипломированный чернокожий в сером халате, смотрит на чудо, выпучив глаза. Он делает шаг назад и садится у брезентовой стены палатки. Когда Джереми Л. Смит убирает руку, Уна откидывает одеяло. Она делает это картинным жестом – на камеру. Будто демонстрирует зрителям собственную значимость. По сути, так оно и есть. Она демонстрирует значимость.

Вы чётко знаете, что увидите: здоровые крепкие ноги. Ступни, голени. Но вы всё равно с замиранием сердца чего‑то ждёте. Чего? Что у мальчика вырастет третья нога? Ещё чего‑нибудь? Джереми Л. Смит может сделать это для вас, потому что он любит вас. Он может устроить любое шоу – этот фокусник, этот божественный маг, канатоходец над Ниагарой. Но он не делает этого, потому что вас больше всего поразит не третья нога, а обыкновенные здоровые конечности. Вас повергнет в шок то, что вы ожидали увидеть и, конечно, увидели. Вам не имели права показать ничего другого.

Уна переходит к следующей койке. Оператор крупным планом снимает её смиренное лицо, покрытую белой тканью голову. Тут лежит мужчина. Ноги у него на месте, зато вместо лица – рубцовая ткань, сочится жёлто‑зелёная сукровица. Глаз нет, нет носа и подбородка. Камера: крупный план. Вы же любите мясо, правда? Чем страшнее выглядит травма, тем эффектнее исцеление. Джереми накладывает руки – и через несколько секунд на вас уже смотрит симпатичный африканец лет тридцати с классическим приплюснутым носом и огромными выпяченными губами. Он поднимает руки и ощупывает своё лицо.

На самом деле он должен лежать в гипсе, в повязке – я не знаю. С них снимают бинты и бандажи, чтобы продемонстрировать вам их увечья. Чтобы показать: Джереми Л. Смит и вправду исцеляет. Это не ложь, не выдумка, не фейк. Смотрите на это: до и после.

Это рекламный трюк. Вот Джон до использования лосьона для волос «Супершевелюра»: он абсолютно лыс. У него грустное выражение лица, потёртый свитер и впалая грудь. А вот тот же Джон через полгода регулярного пользования лосьоном «Супершевелюра». У него густые каштановые волосы, красивая жена (на заднем плане, рядом с дорогим автомобилем), новый свитер и выражение абсолютного превосходства на лице. Это яйцо, половина которого намазана «Бленд‑а‑медом». Оно не растворяется Даже в серной кислоте и не варится в жидком металле.

На самом деле это снимается просто. Берётся Джон с отличной каштановой шевелюрой. Это актёр, его зовут Джозеф Хиггинс, и к лосьону для волос «Супершевелюра» он не имеет никакого отношения. Он фотографируется со счастливым выражением лица, показывает камере оттопыренный большой палец и вовсю радуется жизни. Затем ему выбривают тонзуру, смазывают её жирком для блеска (чтобы не было видно синевы, возникающей при бритье наголо) и фотографируют с печальным выражением лица. Под второй картинкой пишут «до». Под первой – «после». На самом деле лосьон «Супершевелюра» не помогает никому. Он разливается из той же бочки, что и обычный противоперхотный шампунь. Только разбавляется водой, чтобы по консистенции больше походить на лосьон.

Это всегда работает.

Так вот. Джереми Л. Смит – это первый случай, когда система «до и после» не является ложью. У этих африканских мальчиков и в самом деле растут ноги и появляются лица. Это правда и истина в одном флаконе.

Джереми выходит из госпиталя триумфатором. Сюжет снят. Палаток‑госпиталей ещё несколько десятков, но снимать больше не нужно. Всё можно сделать быстро и просто. Джереми уже научился этому. Он стоит, расставив ноги, и смотрит на небо. И в этот момент срастаются сломанные кости, восстанавливаются нарушенные нервные связи, соединяются порванные сухожилия, вырастают выбитые зубы, открываются выжженные глаза. Доктора чувствуют себя бесполезными и бессмысленными, потому что их трудная и многодневная работа сведена на нет в течение нескольких минут. Все их старания, все их образования и ординатуры, все их улыбки и утешения тут же теряют смысл, потому что за дело берётся Джереми Л. Смит. Из палатки за спиной Джереми выходит чернокожий врач. Он идёт, пошатываясь, не веря в происходящее. Он обходит Джереми и смотрит ему в глаза. Джереми улыбается. Врач падает на колени.

Это происходит везде. Всегда находится кто‑нибудь, кто падает на колени и начинает молиться. Кто лижет Джереми ноги. Кто готов целовать его задницу. Он может быть случайным зрителем, или врачом, или лейтенантом – кем угодно.

Суть в том, что Джереми это в какой‑то мере нравится. Но ещё больше это нравится Уне. Она чувствует себя причастной к величию, расползающемуся вокруг Джереми, ощущает себя элементом грандиозной конструкции под названием «Мессия». Когда очередной идиот падает перед Джереми ниц, Уне это льстит.

Есть такой старый анекдот. На улице к Джону Леннону подходит какой‑то человек. Леннон думает, что ему нужен автограф, но тот говорит: «Нет, мне не нужен автограф. Просто я завтра буду на вашем концерте с девушкой и хочу произвести на неё впечатление. Не могли бы вы просто помахать мне со сцены и сказать, мол, привет, Пит». Леннон: «Да, конечно, без проблем». И вот уже следующий день, концерт, Леннон на сцене, а Пит в зале с девушкой. Леннон замечает Пита, машет ему рукой и говорит в микрофон: «Привет, Пит». А Пит отмахивается от него: «Да пошёл ты, задолбал уже со мной здороваться…»

Точно так же Уне льстит, когда кто‑то лижет Джереми ботинки. Она ощущает себя его частью, и любой воздушный поцелуй, достающийся ему, отчасти предназначен и для неё.

Поэтому Уна делает именно то, что должна. Она снимает покрывала с лежачих больных и подносит Джереми цветы, когда это необходимо для шоу. Она становится настолько неотъемлемой частью Джереми, что в какой‑то момент её приглашают в одну из африканских деревушек без него. Джереми занят: он останавливает засухи и голод. Это такая работа: кто‑то сидит в офисе, кто‑то ремонтирует автомобили, кто‑то убивает людей, а Джереми – останавливает стихийные бедствия.

К Уне подходит женщина и просит благословить её. Уна сначала не понимает: это не ко мне, это к Джереми, хочет сказать она. Но потом до неё доходит весь ужас положения. Величественный, какой‑то неземной ужас, надо сказать. Она настолько срослась с Богом, что воспринимается подобно богине. И тогда она, простая шлюха с римских улочек, однажды удачно сделавшая минет правильному человеку, протягивает свою правую руку с длинными изящными ногтями и благословляет чёрную сморщенную старуху – так, будто имеет на это право.

Теперь вы понимаете, что я хочу показать вам. Я хочу, чтобы до вас наконец дошло: идолы, которых вам навязывают, – это чушь. Уна Ралти остаётся шлюхой, остаётся женщиной – кем угодно, но она никогда не станет святой. Она никогда не станет ни богиней, ни даже отблеском Мессии. Но у неё есть другой козырь. Она – его женщина.

Это самое важное, что только может быть. Весь этот грёбаный мир построен только на одном – на любви. Всё сплетается в один узел – в любовь. Всё, до единой нити. И эта любовь движет миром.

У Тинто Брасса в фильме «Миранда» мужчина показывает на женщину, сидящую напротив, ножом и говорит: вот эта штука вращает мир. Вот эта штука между женских ног.

Отчасти он прав.

Но всё‑таки миром правит любовь. Даже миром Джереми Л. Смита.

 

Просмотров: 209

Вернуться в категорию: Животные

© 2013-2017 cozyhomestead.ru - При использовании материала "Удобная усадьба", должна быть "живая" ссылка на cozyhomestead.ru.