рус | укр

Главная

Контакты

Навигация:
Арсенал
Болезни
Витамины
Вода
Вредители
Декор
Другое
Животные
Защита
Комнатные растения
Кулинария
Мода
Народная медицина
Огород
Полесадник
Почва
Растения
Садоводство
Строительство
Теплицы
Термины
Участок
Фото и дизайн
Хранение урожая









Cиндром кризиса середины жизни: острая индивидуальная тоска на фоне общепризнанных успехов

Если рассудить логически, то у человека просто не должно быть более счастливого времени, чем десятилетие между тридцатью и сорока.

Конечно, успехи он знал и раньше - в школе и в университете. Но это были успехи учебные. Тогда человек всего лишь учился жить, но еще не жил по-настоящему, неся ответственность за себя и за других.

Опекавшие его взрослые играли с ним в специальные педагогические игры. Их цель состояла в том, чтобы приучить к мысли: упорный труд непременно приводит к успеху, а лень - к неудаче. Поначалу, в школе, в успех и неуспех играли совсем уж понарошку, используя только моральные стимулы: за «пятерки» хвалили, за «двойки» - отчитывали. В университете стали вводить стимулы материальные - в гомеопатических дозах. Но все равно это были успехи игрушечные. Ведь никто и никогда не рассматривал стипендию как способ заработать на жизнь.

И в первые годы самостоятельной работы о настоящем успехе говорить было еще рано. Недавний выпускник еще долго оставался учеником. Он всегда действовал под опекой мастера. Успехом для него оказывалось всего лишь повторение того, что этот мастер умел давно - и гораздо лучше. Старшие всегда ожидали от неофита ошибки, пребывая в постоянной готовности поправить и переделать. Отвечали за все по-прежнему они. Но, напуская на себя строгость и отчитывая за ошибки, они только усмехались в душе, вспоминая свои молодые годы.

Игра в успех заканчивается только годам к тридцати, когда человек уже настолько осваивался в избранном деле, что начинает считать, что не уступает мастерам. А кое в чем даже и превосходит их.

Казалось бы, что за счастливые времена!

В самом деле: за порогом тридцатилетия человек уже сам чувствует себя мастером. Он, стало быть, хозяин своей жизни. Он сможет найти применение своим способностям в любом месте, так что уже ни от кого полностью не зависит. Мастерство дает человеку свободу. Может, мастера старшего и среднего поколения и умеют что-то такое, чего не умеет мастер молодой. Но зато у них уже нет энергии и задора. Им приходится экономить силы. А потому они не ищут ничего нового, довольствуясь рутиной - тем, что было удачно найдено однажды и теперь только повторяется. Значит, у молодого тридцатилетнего человека есть блестящие перспективы для состязания с ними. Причем стимулов для роста предостаточно и помимо молодого честолюбия - ведь это как раз то время, когда надо обеспечивать семью, заводить и обустраивать свой дом.

Идеальное, казалось бы, время…Отчего бы не чувствовать в эту пору безграничное счастье?

Но…

Как же тогда объяснить те тяжкие душевные кризисы, которые во все времена подстерегали людей именно за порогом тридцатилетия?

* * *

В 534 году до нашей эры, в возрасте двадцати девяти лет, оставил семью сын выборного царя-раджи Сиддхартха Гаутама: «Бросив последний взгляд на спящую Яшодхару и сына Рахулу, он однажды ночью покинул родительский дом, снял перед городом свои дорогие одежды и знаки сословия, отрезал волосы и стал, как многие другие, бездомным»[37].

До этого сих пор жизнь принца Гаутамы была счастливой и безмятежной. Окруженный избранной аристократической молодежью, он проводил время в наслаждениях. Был ли принц Гаутама человеком успешным? Конечно! Ведь жизненный успех в те давние времена был предопределен происхождением. А что, спрашивается, может быть выше, чем положение принца - пусть даже и в маленьком государстве?

Но Гаутама оставил определенную ему от рождения счастливую и безмятежную жизнь - чтобы стать в новой жизни Буддой.

* * *

Как со свойственной ему научной точностью определил французский позитивист Э.Ренан, член Французской и Португальской Академий наук, а также член- корреспондент Петербургской Академии, Иисусу было около тридцати трех лет[38], когда он решил круто изменить свою жизнь. Иисус перестал плотничать, оставил овдовевшую мать и отправился из Галилеи креститься к Иоанну. Затем он удалился в пустыню, чтобы подготовить себя к совершенно новой жизни, в которой стал Христом.

Можно ли понимать этот поступок всего лишь как попытку уйти от неудачливой жизни простого плотника?

Разумеется, нет.

Даже если бы Иисус был всего лишь плотником, у него не было бы никаких оснований считать себя обделенным жизнью. Ведь он, как то и было положено, занимался ремеслом своего отца, продолжая семейное дело. Но, как доказало дальнейшее развитие событий, Иисус всего лишь плотником вовсе не был. В спорах с фарисеями и книжниками он обнаружил глубокую компетентность в богословских вопросах. Стало быть, он еще до ухода из дома готовил себя к духовной деятельности, хотя в школах книжников и не обучался.

О познаниях Иисуса Э.Ренан пишет так:

« Чтение книг Ветхого завета произвело на него сильное впечатление. <…> Истинная библейская поэзия, ускользавшая от наивных иерусалимских толкователей, была во всей полноте открыта его дивному гению. <…> Истинными его учителями сделались пророки, в особенности Исайя и его продолжатели…Без сомнения, он читал также и многие апокрифические сочинения…Особенно его поразила книга Даниила.»[39]

Сочетание таких познаний с занятиями плотницким делом вовсе не представляло собой какого-то исключения. «Это положение не было ни унизительным, ни неприятным. Еврейский обычай требовал, чтобы человек, посвятивший себя умственному труду, знал какое-либо ремесло. Самые знаменитые из учителей были ремесленниками, например Святой Павел, получивший тщательное воспитание ( у известного богослова Гамалиила - А.П. и И.К.), делал палатки или ткал ковры»[40].

Так что до крутого жизненного поворота Иисус всего лишь жил, как и было принято жить - именно так, как полагалось. Он унаследовал от отца ремесло - и наверняка достиг немалого мастерства в плотницком деле к двадцати девяти годам. Кроме того, он читал книги и участвовал в богословских спорах - и тоже достиг в этом немалых успехов. Ведь не взялось же ниоткуда его искусство полемики, позволявшее ему посрамлять фарисеев и книжников.

Так что жизнь Иисуса, предшествовавшая уходу из дома, могла считаться вполне успешной.

Почему же Иисус от нее отказался?

* * *

В тридцать два года Мартин Лютер получил под свое начало одиннадцать монастырей и фактически стал приором, то есть первым священником Саксонии. Бесспорный жизненный успех! И, как выражаются на своем сленге нынешние эксперты по менеджменту, прекрасная стартовая позиция для дальнейшей работы в системе.

Почему же всего через два года после такого успеха он опубликовал свои «Тезисы», положив, тем самым, начало протестантизму в Германии - то есть начал рушить до основания всю систему папистской церкви, в которой доныне трудился?

Откуда у тридцатилетних людей это стремление - зачеркнуть бы всю жизнь и сначала начать? Откуда такая тоска от успеха и благополучия?

* * *

Вот еще пример, на этот раз - отечественный: история князя Касатского, поведанная великим психологом Львом Толстым.

« В Петербурге в сороковых годах случилось удивившее всех событие: красавец, князь, командир лейб-эскадрона кирасирского полка, которому все предсказывали и флигель-адьютантство и блестящую карьеру при императоре Николае I, за месяц до свадьбы с красавицей фрейлиной, пользовавшейся особой милостью императрицы, подал в отставку, разорвал свою связь с невестой, отдал небольшое имение свое сестре и уехал в монастырь, с намерением поступить в него монахом. Событие казалось необыкновенным и необъяснимым для людей, не знавших внутренних причин его; для самого же князя Степана Касатского все это сделалось так естественно, что он не мог и представить себе, как бы он мог поступить иначе»[41].

Дело было вовсе не только в том, что его возлюбленная невеста оказалась любовницей государя. Сестра Степана Касатского, «такая же гордая и честолюбивая, как и брат», понимала, « что он стал монахом, чтобы стать выше тех, которые хотели показать ему, что они стоят выше его». Она понимала, что, «поступая в монахи, он показывал, что презирает все то, что казалось столь важным другим и ему самому в то время, как он служил, и становился на новую такую высоту, с которой он мог сверху вниз смотреть на тех людей, которым он прежде завидовал»[42].

Когда Л.Н Толстой пояснял смысл повести «Отец Сергий» В.Г. Черткову, он писал: « Борьба с похотью тут эпизод или скорее одна ступень; главная борьба с другим - со славой людской»[43].

Князю Степану Касатскому стала ненавистна своя собственная слава среди людей. И вообще вся и всяческая слава, которая только существует в мире.

 

* * *

Читатель может сказать, что все приведенные нами примеры связаны с выбором религиозным: люди порывали с суетным миром и уходили на поиски новой веры. Да, мы намеренно выбрали их - как наиболее яркие и говорящие сами за себя: здесь не требуется доказательств того, что происходит самый радикальный разрыв с прежней жизнью и окружением. Он просто бросается в глаза.

Однако желание круто изменить свою жизнь испытывали вовсе не только те люди, которые впоследствии порвали с миром. Просто у других кризис середины жизни находил менее явное и однозначное выражение. Они не оставляли мира, но совершали в нем самые неожиданные поступки. Одни бросали хорошо налаженное ими дело, приносящее немалый доход, и круто меняли не просто профессию, а род деятельности вообще, предвидя, что придется жить в нищете. Другие порывали с семьей, оставляли дом, вызывавший зависть других, и пытались начать все сначала. Третьи не решались даже на такие, менее радикальные шаги. Они продолжали жить по инерции, мучаясь от разлада с собой. Они по-прежнему делали дела, вызывавшие у них острую тоску, общались с людьми, совершенно чужими им - но иногда эта непереносимая тоска выражалась в пронзительных поэтических строчках.

* * *

 

Школьным учительницам литературы приходится каким-то образом объяснять своим несовершеннолетним питомцам такие строки из «Евгения Онегина»:

« Кто жил и мыслил, тот не может

В душе не презирать людей »[44]

Эти слова ставят учительниц в весьма сложное положение. Как же так? А.С. Пушкин - светоч российской словесности, «наше всё» - вдруг предстает великим человеконенавистником? Вначале он восклицает: «Да здравствует Разум!». А затем заявляет, что всякий, кто мыслил, непременно закончит презрением к людям…

Этому ли должна учить школа - рассадник истины, добра и красоты? Ох, не этому… Представьте себе хотя бы на миг тему выпускного сочинения в школе - « Кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей»?

Учительницы справляются с возникшим затруднением, говоря, что мизантропия Пушкина была напускной - он, дескать, всего лишь следовал моде, установленной Байроном. ( А в глубине души, надо полагать, по-прежнему оставался гуманистом?) Да, всем молодым светским львам того времени мода предписывала вести обязательный для них образ жизни с глубоким отвращением - являться на балы, но не танцевать; посещать театры, но отчаянно скучать; тягостно вздыхая, вести светские беседы с красавицами и без всякого удовольствия вкушать лучшие блюда мировой ресторанной кухни?

Положим, такая мода действительно была. Но почему она так распространилась среди молодых и вполне успешных дворян? Не потому ли, что совершенно соответствовала их мироощущению?

Возможность психологического объяснения жизненных переживаний Онегина на корню была уничтожена социологизаторским подходом литературоведов-разночинцев. Они полагали, что Онегин - «лишний человек», потому что дворяне - кстати сказать, соперники разночинцев на чиновничьей службе - вообще класс лишний, для общества бесполезный.

В дальнейшем же - во времена революционные и послереволюционные - теория «лишнего человека», столь спасительная ныне для школьных учительниц литературы, и вообще перестала нуждаться в каких-либо доказательствах.

Достаточно было прочитать голодному школьнику описание онегинского обеда:

« Вошел: и пробка в потолок,

Вина кометы брызнул ток,

Пред ним rost-beef окровавленный,

И трюфли, роскошь юных лет.

Французской кухни лучший цвет,

И Страсбурга пирог нетленный

Меж сыром лимбургским живым

И ананасом золотым»[45]

 

А, прочитав, тут же сказать, что именно такая жизнь и надоела дворянину Онегину.

Учащимся при этом сразу же становилось ясно, что подобных «лишних людей» надо уничтожать - как класс, потому что они просто заелись. Такой же аргумент, указывающий на разницу в питании - использовался в ходе пролетарской революции и против буржуазии. Этот классовый враг тоже питался ананасами, а потому подлежал уничтожению. «Ешь ананасы, рябчиков жуй - день твой последний приходит, буржуй».

Ныне, когда ананасы подешевели, про «лишнего человека» объяснять стало трудно.

Так что все же используем упущенную некогда возможность психологического толкования - и предположим, что «Евгений Онегин» был написан именно о кризисе пресыщенности успехом.

От такого кризиса не застрахованы и современные деловитые американцы, которые отнюдь не чувствуют себя «лишними людьми», будучи по горло завалены неотложными делами. Как иначе объяснить появление фильма «День сурка», сюжет которого прямо соответствует пушкинской формуле:

« До утра жизнь его готова,

Однообразна и пестра.

И завтра то же, что вчера»[46].

Симптом психологического кризиса - именно в том, что жизнь вдруг представляется человеку вечным повторением того же самого, суетным кружением на месте. Она представляет собой один и тот же день, который повторяется до бесконечности. И это - невыносимо.

 

* * *

Тяжелая меланхолия и усталость возникают именно от достижения того, что в массовом сознании представляется жизненным успехом и счастьем. У пушкинских баловней света она, возможно, и наступала раньше, чем у сегодняшнего человека: успешная жизнь доставалась им по наследству, без продолжительных и упорных трудов. Потому уныние и пресыщенность пришли к Онегину значительно раньше - не в середине жизни, а в «осьмнадцать лет». Человек сегодняшний - если не считать юных баловней из богатых семей - достигает процветания позже. Десятилетие, а то и два он посвящает упорному труду, пока не достигнет тех жизненных стандартов, которые представлялись ему в юности верными признаками процветания. Упорно трудясь, он живет только будущим. И вот будущее приходит, стандарты достигаются, а обещанного счастья - нет.

Именно тогда и наступает тот самый период мизантропии, которая столь обстоятельно описана Пушкиным.

«Кто жил и мыслил, тот не может

В душе не презирать людей;

Кто чувствовал, того тревожит

Призрак невозвратимых дней:

Тому уж нет очарований,

Того змея воспоминаний,

Того раскаянье грызет»[47]

 

Подавленное настроение, скука и тоска на гребне успеха - вот верные симптомы кризиса. И описаны они у Пушкина со всей серьезностью и сочувствием, а вовсе не как причуды повесы.

* * *

 

Забудем про ананасы в шампанском. Посмотрим на пушкинские описания симптомов кризиса успешного человека взглядом клиническим. Таким, каким Пушкин смотрел и сам - за много лет до возникновения психологии и психиатрии.

« Но был ли счастлив мой Евгений,

Свободный, в цвете лучших лет,

Среди блистательных побед,

Среди вседневных наслаждений?

Вотще ли был он средь пиров

Неосторожен и здоров?»[48]

 

Вопрос у Пушкина ставится, разумеется, о здоровье психическом, а не о расстройстве желудка. И диагноз выставляется однозначный: по-английски «сплин», по-русски - «хандра». ( У первых психиатров это стало называться «меланхолией» - полным отсутствием интереса к жизни, который часто сопровождается попытками суицида).

Пушкин, отвечая на вопрос о здоровье, констатирует: нет, здоров Онегин не был.

« Нет: рано чувства в нем остыли;

Ему наскучил света шум;

Красавицы не долго были

Предмет его привычных дум;

Измены утомить успели;

Друзья и дружба надоели…

И хоть он был повеса пылкой,

Но разлюбил он наконец

И брань, и саблю, и свинец.

Недуг, которого причину

Давно бы отыскать пора,

Подобный английскому сплину,

Короче: русская хандра

Им овладела понемногу;

Он застрелиться, слава Богу,

Попробовать не захотел,

Но к жизни вовсе охладел»[49].

 

* * *

 

Каждый видит только то, что готов и хочет увидеть. Для человека, всецело поглощенного вопросами социально-политическими, «Евгений Онегин», разумеется, будет представляться всего лишь энциклопедией русской общественной жизни. И, разумеется, такой человек никогда не увидит в пушкинском творении энциклопедии жизни психической, внутренней, не увидит отдаленного предвестия психологии и психиатрии, занятия которыми - до того, как они попытались превратиться в строгие науки - было уделом исповедующих священников, философов и художников.

Может быть, у Онегина ( Пушкина … Байрона…) и были такие подражатели, которые, не испытывая никакого психологического кризиса, просто симулировали его, интересничали, разыгрывали на людях пресыщенность жизнью, следуя моде на «дендизм».

Но ведь и у Будды были такие же подражатели. А вот сам Будда, уходя от мира, никому не подражал.

И Онегин не следует никому, кроме самого себя, когда покидает столицу и отправляется в странствия по России. Путешествие это нужно ему, чтобы остаться наедине с собой. Ни о каком следовании моде, ни о какой показной разочарованности в жизни уже не может быть и речи. Даже наедине с собой Онегин остается разочарованным в жизни, меланхоликом в последней степени - при полном физическом здоровье.

Вот он, подобно принцу Гаутаме, смотрит на больных и старцев, которые приехали лечиться кавказскими минеральными водами - и переживает нечто подобное: острую тоску:

« Питая горьки размышленья,

Среди печальной их семьи,

Онегин взором сожаленья

Глядит на дымные струи

И мыслит, грустью отуманен:

Зачем я пулей в грудь не ранен?

Зачем не хилый я старик,

Как этот бедный откупщик?

Зачем, как тульский заседатель,

Я не лежу в параличе?

Зачем не чувствую в плече

Хоть ревматизма? - ах, создатель!

Я молод, жизнь во мне крепка;

Чего мне ждать? тоска, тоска!...»[50]

 

* * *

Можно, конечно, полагаться на политологию и социологию, полагая всякие психологические переживания делом личным и преходящим. Но тот, кто поступает таким образом, рискует совершить не только теоретическую ошибку. Кризис пресыщенности успехом может завести молодых и энергичных людей очень далеко. Чтобы убедиться в этом, достаточно прочесть строфу XVII из десятой главы « Евгения Онегина».

 

По мнению А.С.Пушкина, знавшего, о чем он говорит, высшая элита российского офицерства - люди весьма и весьма успешные - отчаянно скучала. Скучала точно так же, как смертельно скучал, распивая шампанское с друзьями, Евгений Онегин.

Это и обернулось, в конечном счете, восстанием декабристов.

« Сначала эти заговоры

Между Лафитом и Клико

Лишь были дружеские споры,

И не входила глубоко

В сердца мятежная наука,

Все это было только скука…»[51]

 

Нет, право, психологам еще предстоит написать о роли скуки и тоски во всемирной истории…

* * *

Острая тоска от неподлинности своей жизни - вполне успешной! - охватывает и человека совсем другой эпохи - поэта советских времен. Симптомы кризиса те же, что и у пушкинского Онегина - «друзья и дружба надоели» и т.п. Здесь, правда, следует важное уточнение - относится это только к дружбам ненастоящим, ненужным, суетным, чисто светским.

« Со мною вот что происходит:

ко мне мой старый друг не ходит,

а ходят в праздной суете

разнообразные не те.

И он

не с теми ходит где-то

и тоже понимает это,

и наш раздор необъясним,

и оба мучаемся с ним.

Со мною вот что происходит:

совсем не та ко мне приходит,

мне руки на плечи кладет

и у другой меня крадет…

О, сколько нервных

и недужных,

ненужных связей,

дружб ненужных!

Во мне уже осатанённость!..

О, кто-нибудь,

приди,

нарушь

чужих людей

соединенность

и разобщенность близких душ»[52].

Е. Евтушенко написал это послание Б. Ахмадулиной в 1957 году, в двадцать четыре года. ( Поэты всё переживают раньше и острее, не дожидаясь тридцатилетнего рубежа. Самый печальный из них, М.Ю.Лермонтов, в двадцать семь лет уже погиб, но успел оставить целую галерею портретов безысходно одиноких персонажей - «духов изгнанья»).

Впоследствии отчаянный крик души Евтушенко был счастливо утоплен в патоке новогодней сказки Э.Рязанова: он стал проходной песенкой «лирического героя», у которого в фильме есть все - и верные друзья, и настоящая любовь, и любимая работа. Так что кризис середины жизни превратился всего лишь в легкую элегическую грусть.

Это, конечно, было точно такой же формой утешительной психотерапии, как и теория «лишнего человека»… Смысл терапии был в обоих случаях один: никаких психологических кризисов от «нервных и недужных связей» нет; а если и есть, то случаются они вовсе не с нами; а если и с нами, то редко и, главное, ненадолго.

Ну, нашел себе Женя Лукашин в фильме Рязанова не ту невесту. Иногда такое случается. Но ведь все кончилось хорошо! Нападает хандра - меланхолия не только на пресыщенных «лишних людей» из дворян, но и на граждан общества развитого социализма. Но - редко и ненадолго. И у вас тоже, уважаемые зрители, тоже все кончится хорошо, если что… Стоит только напиться до беспамятства и улететь на самолете куда-нибудь в другой город…

* * *

 

Но если поверить, что такие психологические кризисы действительно редки и мимолетны, то как объяснить поистине всероссийскую любовь современного среднего поколения к чтению Г.Г.Маркеса?

Тот же Е.Евтушенко толкует его роман «Сто лет одиночества» в духе взвешенного социалистического экзистенциализма: с одной стороны, бунтовать против «простой жизни» без плана бессмысленно, а с другой стороны - как же не бунтовать? Ведь приходит совсем не тот, не та, не те - сплошные нервные и недужные связи…

«Маркес убедительно показывает, что стремление разрушать без ясного осознания созидательных задач бесплодно. Но бесплодно и стремление сохранить «статус-кво», ибо наступает страшный процесс саморазрушения и появляются всепожирающие рыжие муравьи. Бесплодно прятаться в древние пергаменты, выискивая там спасительную мудрость. Бесплодно выкрикивать веселый лозунг: « Плодитесь, коровы, - жизнь коротка!» - и устраивать лукулловы пиры. Бесплодно запираться от жизни, как Ребекка, и ожидать любого, кто осмелится нарушить ее покой, с заряженным пистолетом. Бесплодно ломать кровати, пытаясь спрятаться в секс от беспощадного времени, как это делают представители младшего поколения Буэндиа… Бесплодно накопительство, ибо время пережевывает все накопленное, как мул Петры Котес в конце концов пережевывает перкалевые простыни, персидские ковры, плюшевые одеяла, бархатные занавески и покров с архиепископской постели… Бесплодно и самоотречение Урсулы, надорвавшейся в заботах по сохранению дома и рода <…> Маркес предостерегает от всех опасностей безответственного бунта, но в то же время и призывает людей «плюнуть хотя бы один раз на все»[53].

 

Хотя бы один раз? Или - раз и навсегда?

Человек в середине жизни склонен выбрать второй вариант ответа.

Он, не задумываясь, подписался бы под словами апостола Павла:

« Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю»[54].

А еще - под словами Данте Алигьери (1265-1321):

Просмотров: 172

Вернуться в категорию: Народная медицина

© 2013-2017 cozyhomestead.ru - При использовании материала "Удобная усадьба", должна быть "живая" ссылка на cozyhomestead.ru.