рус | укр

Главная

Контакты

Навигация:
Арсенал
Болезни
Витамины
Вода
Вредители
Декор
Другое
Животные
Защита
Комнатные растения
Кулинария
Мода
Народная медицина
Огород
Полесадник
Почва
Растения
Садоводство
Строительство
Теплицы
Термины
Участок
Фото и дизайн
Хранение урожая









Воображение, эмпатия и катарсис - вот те понятия, которые необходимы для характеристики психологической организации художественной личности, т.е. ее художественного «Я». 8 страница

Говоря о вере, надежде и любви как источниках и стимулах экстрасенсорной энергии, Станиславский постоянно подчеркивал духовный характер этих переживаний. Обучая невидимому общению на сцене, он постоянно напоминал актерам: ищите душу, внутренний мир, «дух», связывая переживания героя со сверхзадачей, сверхсознательной духовной сутью произведения.

Становится понятным, почему режиссер придавал такое большое значение экстрасенсорным спо- собностям актера, справедливо полагая, что их высочайший уровень присущ только гениям. Сравнивая внешнее, видимое и телесное общение на сцене с внутренним, невидимым и душевным, он прямо писал о том, что второй вид считает более важным. Достоинства душевного общения Станиславский видел в том, что оно является тонким, могущественным и проникновенным инструментом для передачи самой главной, невидимой, не поддающейся слову духовной сути произведения поэта. Внутреннее общение чрезвычайно важно в процессе создания и передачи жизни человеческого духа роли. Путь общения «через излучение чувства, - пишет режиссер, - облюбовало себе наше направление, считая его среди многих путей творчества и общения... наиболее сценичным при передаче невидимой жизни человеческого духа» (17, IV, 184). «Лучеиспускание» досказывает то, что недоступно слову и нередко действует «гораздо интенсивнее, тоньше и неотразимее, чем сама речь» (17, IV, 184).

Итак, важнейшей предпосылкой экстрасенсорной творческой деятельности художника, по мнению Станиславского, являются сильные переживания духовного свойства, нравственные состояния веры, надежды и любви. Без внутренней духовной активности экстрасенсорная энергия не возникает. Но внутренняя активность вовсе не означает физических усилий. Более того, подчеркивает режиссер, при мышечном напряжении не может быть речи о влучении и излучении; для такого «нежного», щепетильного процесса, каким, по его словам, является лучеиспускание и лучевосприятие, всякое насилие особенно опасно (см. 20,70).

Существенным моментом проявления внутренней активности, внутреннего действия оказывается наличие определенного темпо-ритма. Станиславский высоко ценит тот тип актера, у которого не только чтение, но и движение, и походка, и лучеиспуска- ние, и само переживание все время наполняются теми же волнами того же темпоритма.

Важным фактором экстрасенсорной энергетики выступает также заразительность взаимного общения на сцене и со зрителем. Режиссер обращает внимание в этой связи на коллективное общение в массовых («народных») сценах. Большое количество лиц, участие во взаимном обмене разнообразными чувствами и мыслями, коллективность разжигают темперамент каждого человека в отдельности и всех вместе. Это волнует актеров, создает повышенную чувствительность и сильно обостряет рассматриваемые процессы.

Немаловажное значение имеет и заразительность общения с партнерами на сцене, в особенности с выдающимися актерами. Так, например, чтобы судить о силе энергетической заразительности Ермоловой, надо было, отмечает Станиславский, посидеть с ней на одних подмостках. Даже поверхностное общение с великими художниками, вообще с великими людьми, сама близость к ним, «невидимый обмен душевными токами» оставляет след в наших душах.

И, наконец, присутствие зрителей. Некоторые думают, что условия публичного творчества мешают процессам экстрасенсорной энергетики. Станиславский считает, что, напротив, благоприятствуют, так как атмосфера спектакля, густо насыщенная нервным возбуждением, коллективным чувством толпы, «добровольно раскрывающей свои сердца для восприятия льющихся со сцены душевных токов и лучей... усиливает проводимость душевных токов»: «Если бы удалось увидеть с помощью какого-нибудь прибора тот процесс влучения и излучения, которыми обмениваются сцена со зрительным залом в минуту творческого подъема, мы удивились бы, как наши нервы выдерживают напор тока, который мы, артисты, посылаем в зрительный зал и воспринимаем назад от тысячи живых организмов, сидящих в партере! Как нас хватает, чтобы наполнить своими излучениями огромное помещение вроде нашего Большого театра! Непостижимо! Бедный артист! Чтобы овладеть залом, ему надо наполнить его невидимыми токами своего собственного чувства или воли... Почему трудно играть в обширном помещении? Совсем не потому, что нужно напрягать голос, усиленно действовать. Нет! Это пустое. Кто владеет сценической речью, для того это не страшно. Трудно излучение» (17,11,274-275).

Мы рассмотрели духовно-нравственные стимулы (стимулы веры, надежды и любви) художественной энергии как одной из важнейших творческих способностей художника. Обратимся теперь к другой важнейшей составляющей художественного таланта - к творческой, художественной фантазии.

 

«Вера, надежда, любовь» и художественная фантазия

 

Художественная энергия как способность личности производить художественную работу реализует себя, лишь приводя в действие другие способности - физические и психические и только через применение этих способностей. Среди психических процессов центральное место в творчестве обычно отводится фантазии. Когда фантазия выступает необходимым условием художественного творчества, она приобретает статус художественной способности.

В предыдущем разделе мы пришли к выводу, что нравственность стимулирует художественную энергию. Но если художественная энергия приводит в движение художественную фантазию, то естественно сделать вывод, что и фантазия, помимо иных имеет глубокие нравственные мотивы и побуждения.

Специфика художественной фантазии обусловлена тем, что мы имеем дело с художественным «Я» (художником, художественным талантом), с художественными образами и актами создания новой художественной ситуации (автор-»герой», по М.М.Бахтину). Одним из существенных проявлений указанной специфики выступает нравственная детерминация, нравственная стимуляция «работы» художника, направленной как на преобразование образов, так и на преобразование «Я» и создание новой художественной ситуации.

«Вера, надежда, любовь» и художественное воображение. Среди существенных мотивов воображения часто называется неудовлетворенность потребности, желания. Воображение овладевает нами тогда, когда мы слишком «скудны» в действитель- ности. Бедность действительной жизни - источник жизни воображения. Эта идея подробно была развита З.Фрейдом, в частности, в работе «Поэт и фантазия»: фантазирует отнюдь не счастливый, а только неудовлетворенный; неудовлетворенные желания - побудительные стимулы фантазий; каждая фантазия - это осуществление желания, корректив к неудовлетворенной действительности. Односторонность теории Фрейда в том, что он преувеличил в творческом процессе значение эротических мотивов и честолюбивых желаний, которые служат для возвеличивания личности, и не оценил нравственных мотивов как самых глубинных и определяющих деятельность творческой, художественной фантазии.

Как уже говорилось, важнейшей нравственной потребностью является потребность любви к людям, желание делать им добро, любовь ко всему живому, к природе, творчеству, искусству и т.п. Неудовлетворение этой мощной потребности сопровождается как положительными (стеническими) чувствами (вера и надежда), так и отрицательными (горе, мучения, волнения, недоверие и др.). Неудовлетворенность создает эмоциональное напряжение. Эмоция нуждается в известном выражении посредством воображения и сказывается в целом ряде воображаемых образов и представлений. В искусстве чувство разрешается чрезвычайно усиленной деятельностью фантазии.

В качестве эмпирического подтверждения высказанных выше теоретических соображений и тех, которые будут изложены в дальнейшем, обратимся к анализу деятельности художественного воображения великого русского живописца ВАСерова. Личность Серова представляет интерес для нас не только потому, что художнику был в высшей степени присущ дар творческого воображения, но и вследствие глубокой этической почвы этого дара. Вот как об этом говорит Асафьев: перед нами не только художник мыслящий, но и «человек с высокоэтическим подходом к искусству». Во всей своей художественной деятельности он был «одним из безупречнейших носителей этического...отношения к делу художества» (2,92).

В основе художественной этики Серова лежала любовь к людям, а также связанные с ней вера и надежда. Такой оценке, казалось бы, противоречат некоторые факты и мнения авторитетных в данном вопросе людей. Во-первых, сам художник любил говорить о себе: «Я ведь злой». По свидетельству Грабаря, Серов часто говорил, что недолюбливает людей: «Скучные они, ужас до чего скучные, - звери лучше: и красивее, и веселее, и просто лучше». Да и Асафьев считает, что человека Серов, по-видимому, не любит, в человечнейшее и человеческое не верит.

Бесспорно, многие портреты Серова содержат в большей или меньшей степени элементы иронии (иногда далеко не безобидной) по отношению к модели. Во многих портретах мы находим метафоры, сравнения с животными, птицами далеко не лестного свойства. Не без оснований художественные критики увидели скелет жабы в одном из портретов старухи Цейтлин, остов индюка - в портрете В.Гиршмана, череп обезьяны - в портрете Станиславского, чучело гусыни - в портрете графини Орловой. (Показательно, что последняя отказалась взять свой портрет, а многие боялись позировать Серову).

И, тем не менее, существенно мнение Грабаря, который и лично хорошо знал художника, и был одним из лучших знатоков его творчества, о том, что Серов, говоря о своей злости и нелюбви к людям, ошибался, ибо очень любил людей, сам того не осознавая (7, 276). Действительно, мы знаем целый ряд произведений художника, в особенности ранних, отмеченных любовью, нежностью, симпатией, уважением к модели. Это «Девочка с персиками», «Девушка, освещенная солнцем», портреты жены, детей, И.Левитана (1893), Н.С.Лескова (1894), Л.Андреева (1907) и многие другие. Вернее предположить, что в основе творчества Серова лежало «чувство души» - то чувство, которое, говоря словами Гоголя о комическом, излетает из светлой природы человека - излетает из нее потому, что на дне ее заключен вечно бьющий родник, который углубляет предмет, заставляет выступать ярко то, что проскользнуло бы, без проникающей силы которого мелочь и пустота жизни не испугали бы так человека. Это «чувство души» и было «доброе» чувство любви к людям и ко всему живому. Его неудовлетворенность порождала негативные переживания, в том числе и иронические. Ирония - своеобразная психологическая защита, скрывающая сквозь видимый миру смех «незримые миру слезы».

У Серова, как и у Ван Гога и любого настоящего, большого художника, одним из важнейших и наиболее глубинных мотивов его художественной деятельности, пусть даже не в полной мере осознаваемых, было стремление реализовать нравственные потребности и тем самым снять напряжение. Если Ван Гог писал брату, что он хочет в своем творчестве «нести свет людям», радовать их, высказывать «утешительные» вещи, то молодой двадцатидвухлетний Серов пишет своей будущей супруге из Венеции: «В нынешнем веке пишут все тяжелое, ничего отрадного. Я хочу, хочу отрадного, и буду писать только отрадное» (16,113-114).

Друг Серова художник К.А. Коровин приводит в своих записных книжках следующее высказывание Серова: «В начале всего есть любовь, призвание, вера в дело, необходимое безысходное влечение».

Не является ли специфическая любовь художника к своему мастерству замаскированной формой любви к человеку, человечеству? Такое предположение не лишено оснований, по крайней мере значительная доля истины в нем содержится. Дело в том, что призвание художника имеет не узкопрофессиональный, а прежде всего общечеловеческий, гуманистический, возвышенный характер.

«Волшебная», по выражению С.Маковского, любовь Серова к своему художественному «рукомеслу» в первую очередь была обусловлена любовью к тем образам, к тем произведениям, которые создавались им в акте творчества. Серов говорил, что, внимательно вглядевшись в человека, он каждый раз увлекался, вдохновлялся, но не самым лицом индивидуума, которое часто бывает пошлым, а той характеристикой, которую из него можно сделать на холсте. Такая любовь свойственна любому истинному художнику. Например, А. Блок пишет в записных книжках: любим мы все то, что хотим изобразить; Грибоедов любил Фамусова, Гоголь - Чичикова, Пушкин - Скупого, Шекспир - Фальстафа.

Специфическая художественная любовь к творчеству, мастерству, создаваемым образам разрешается чрезвычайно усиленной деятельностью воображения. Из наличных образов восприятия и представлений художник с помощью воображения создает, преобразуя их, такой образ, который увлекает и вдохновляет, удовлетворяет чувство любви и снимает напряжение. «Чучело гусыни» Серов силой творческого художественного воображения превращает в гармонический образ редкой красоты, «чудо живописи» (по выражению А.Н.Бенуа), которое, конечно, не могло его не увлечь.

Какими же признаками должны обладать результаты художественного воображения, чтобы удовлетворять чувство художнической любви их авторов? Можно выделить два: новизну и гармонию.

Гениальный итальянский художник Лоренцо Бернини (1598-1680), описывая процесс своего творчества, говорил, что его творческое воображение нагромождает на один сюжет мысль за мыслью, и он их зарисовывает, не отделывая, не усовершенствуя, но привязываясь всегда к последнему произведению «по особой любви к новизне». Любовь к новому даже может вводить в обман и мешать выбрать лучший замысел. Чтобы избежать этого, Бернини советует месяц не глядеть на эскизы, а затем сделать выбор. Один из самых ярких представителей символизма французский живописец О.Редон (1840-1916) в «Заметках о жизни, искусстве и художниках» пишет, что он любит то, чего еще никогда не было. В мастерской художника должна обитать неудовлетворенность. Неудовлетворенность - «фермент нового». Она обновляет творчество. Под этим самопризнанием, наверное, мог бы подписаться любой художник. Говорил же Пикассо о художниках: мы выражаем в искусстве наше представление о том, чего нет.

Новизну (художественно значимую) как существенный признак художественного образа, свидетельствующий о деятельности воображения, находят в искусстве Серова многие авторитетные знатоки его творчества. И.Э.Грабарь указывает на способность художника взглянуть по-новому, по-своему - и сделать по-новому. Б.В.Асафьев пишет о Серове: проверив и освоив заинтересовавшее его явление, серовское сознание «создавало новые, свои, отмеченные глубокой индивидуальной печатью художественные ценности». Не воспроизведение и не имитация действительности занимают его мозг, а «воссоздание... своей художественной действительности в линиях и формах. Это воссоздание Серов хочет осуществлять всегда по-своему и, мало того, не застывая на своей собственной манере, а всегда жадно «изыскуя» (2,136,146).

Теперь о гармонии. Любовь (а также сопутствующие ей вера и надежда) к искусству побуждает художников создавать не просто новый образ, но образ гармонический. Каждое подлинно новое произведение искусства это каждый раз новая гармония. Об этом пишут художники самых разных времен и направлений, понимая под гармонией такое целое, которое обладает эстетическим качеством, качеством красоты, прекрасного.

М.Дени (1879-1943), известный французский художник и писатель по вопросам искусства, справедливо замечает, что не бывает классического искусства, которое не подчиняло бы все очарование деталей красоте целого так, что детали все теряются в «высшей гармонии». Эту гармонию, красоту классик синтезирует, стилизует или, если угодно, изобретает. Неоимпрессионист П.Синьяк (1863-1935) утверждает, что неоимпрессионисты соединили, упорядочили и развили искания импрессионистов - искания «полной чистоты и конечной гармонии». Произведение, считает А. Матисс, несет гармонию целого. Живопись зовет к внутренней сосредоточенности, гармонии, должна действовать успокаивающе. По мнению виднейшего представителя французского экспрессионизма Ж.Руо (1871-1958), всякий художник, кем бы он ни был по отпущенным ему способностям -добросовестным ли аналитиком или свободным и смелым поэтом, - должен ревниво оберегать возвышенность чувства формы, цвета, гармонии. А.Майоль считает Сезанна одним из величайших гениев современности, он находит в его произведениях, как в музыке Баха, гармонию. Согласно М.Клингеру (1857-1920) - представителю немецкого символизма - сущность живописи состоит в том, чтобы выразить мир в «гармонической форме».

Абстракционист В.Кандинский, экспериментируя с выразительностью цвета и формы, предупреждает в своем известном трактате «О духовности в искусстве», что эти эксперименты не следует рас- сматривать как нечто дисгармоничное, но, напротив, как некую новую возможность гармонии форм, образующих единое целое. Это целое должно быть прекрасным, а значит, призвано служить развитию и облагораживанию человеческой души, ибо прекрасно то, что порождено внутренней душевной необходимостью. Вряд ли нужно комментировать, что творящая, созидательная сила художника, по Кандинскому, имеет нравственную основу. В статье «Об искусстве» (1897) Ф.Ходлер, выдающийся швейцарский живописец, представитель стиля «модерн», утверждает: «Талант обладает чувством гармонии». Гармонические образы, по его мнению, легче проникают в душу, именно они - «любимые аккорды сердца». Н.Генри, один из основоположников реализма XX века в США, в книге «Дух искусства» (изд. 1951) так описывает творческий процесс: мы бессознательно воспринимаем только то, что нам интересно в окружающем. Мы отбираем. Думая о красоте, бессознательно создаем из окружающего хаоса «гармонию», которая выделяет ее красоту.

Важнейшую функцию художественного воображения - творить гармонический, прекрасный образ, удовлетворяющий нравственное чувство любви, -постоянно подчеркивали русские художники. По мнению И.Н.Крамского, творческое искусство должно обладать силой гармонично настраивать человека; если этого качества нет, оно плохо выполняет свою задачу.,Художник только тогда достигнет своей цели, полагал М.Антокольский, когда его «художественная душа» будет чувствовать и создавать «гармонию красок» и «гармонию других чувств». А.П.Остроумова-Лебедева писала о себе: я всегда чувствую «гармонию и стараюсь ее передать»; надо любить искусство так, чтобы «одухотворить себя, возвысить духом и стремиться к одной цели - это правда в искусстве». Е.Е.Лансере, художник-«мирискусник», пытался оформить свою теорию красоты. Вслед за А.Бенуа он считал, что красота - это «внутренний свет, даваемый художником», это цельность, «гармония». Художник открывает, выбирает и восстанавливает тот момент в предметах, когда «все части гармонируют, составляя одно целое». Акцентируя нравственный аспект проблемы, Лансере замечает: только искреннее чувство может помочь создать гармонию. Одну из сущностей мастерства живописца К.С.Петров-Водкин видит в том, чтобы привести части в гармонию.

Большинство исследователей и художественных критиков отмечают гармоничность серовских образов. В этой связи достаточно привести хотя бы авторитетное суждение И.Э.Грабаря. Сначала о воображении. Он подчеркивает у художника избегание всего, что слишком точно повторяет натуру. Серов не раз вспоминал слова своего учителя П.П.Чистякова: «Надо подходить как можно ближе к натуре, но никогда не делать точь-в-точь; как точь-в-точь, так уж опять непохоже, - много дальше, чем было раньше, когда казалось совсем близко, вот-вот схватишь». Серов говорил, вспоминает Грабарь, как ему подолгу случалось биться, чтобы что-то подчеркнуть, что-то выбросить, не договорить, а где-то ошибиться - «без ошибки такая пакость, что глядеть тошно». Это хорошо знали все великие мастера, умевшие во-время, как бы нарочно, «ошибиться». На что же было направлено серовское воображение? Есть, по мнению Грабаря, два типа живописцев: задача одних - цветистость, задача других - «гармония общего тона», достижение наибольшего благородства всей гаммы, не считаясь с силой цвета, а думая о его значительности и серьезности. Серова исследователь с полным правом относил ко второму типу.

Итак, можно признать, что новизна и гармония (красота), достигаемые силой художественного воображения, вызываются к жизни художнической любовью их авторов, поддерживаются верой в то, что новизна и гармония существуют, и надеждой на их достижение.

Но почему художники любят новизну и гармонию (фасоту)? Любовь к новизне опирается на такие глубинные, инстинктивные в своей основе силы человека, как любопытство и жажда открытия. Положительные эмоции, связанные с удовлетворением потребности (в нашем случае - любви), не возникают у вполне информированной системы. Чем менее информирована система, иными словами, чем больше новизны, тем она эмоциональнее. Новизна «освежает» чувство любви. Сказанному, казалось бы, противоречат наблюдения, отчетливо сформулированные Э.Дега: любишь и выражаешь в искусстве лишь то, к чему привык, все новое поочередно пленяет и надоедает. Однако противоречие это представляется нам кажущимся, ибо устойчивость объекта любви не только не исключает, но предполагает нахождение все новых и новых граней и сторон в нем.

Любовь художников к гармонии и красоте, стремление открыть новые гармонии и воплотить их в своих произведениях во многом объясняются тем, что таким образом творцы освобождаются от напряжений, конфликтов, кризисов, стрессов, фрустраций (духовных, психических, физиологических и физических). Это хорошо видно не только на примере Ван Гога и Серова - об этом говорит жизнь и творчество любого настоящего художника. Талантливый немецкий художник-экспрессионист Ф.Марк (1880-1916) в одном из своих писем замечает, что он больше не мыслит себе жизнь в искусстве без возможности самому писать с утра до вечера. Живопись должна его освободить от страха, ибо художник часто испытывает умопомрачительный страх от бытия в этом мире - нечто вроде панического ужаса, который охватывает человека. «Нужно созда- вать себе богов, которым можно молиться».

«Страх от бытия в этом мире» (понятый не как психологическое только состояние, но как духовное, нравственное переживание, обусловленное нерешенными моральными проблемами) в акте художественного творчества, создающего с помощью воображения новые гармонические, прекрасные образы, получает на время акта свое разрешение, снимая тем самым напряжение и доставляя наслаждение. Такой эффект освобождения от напряжений, конфликтов, фрустраций, «изживание страдания в искусстве» называется в психологии сублимацией. Фрейдизм несколько скомпрометировал это понятие, абсолютизировав значение сублимации как якобы единственно стимулирующей творчество. Но как сам факт сублимации, так и тот факт, что фрустрация в принципе может (при определенных обстоятельствах) стимулировать художественное творчество, ни у кого из психологов не вызывает сомнения.

Каков конкретный механизм снятия напряжения в акте художественного творчества? Заслуживает внимания такая концепция: художник побуждается к творчеству напряжением, существующим в нем до того, как начался акт творчества. Это напряжение часто имеет неосознаваемый характер. В акте творчества создаются специфические художественные напряжения, в нем же и снимаемые (катарсис!). Благодаря освобождению от специфических художественных напряжений происходит известное снятие и жизненных напряжений, с которыми художник вступил в акт творчества (11,22-28).

С энергетической точки зрения такое объяснение во многом совпадает с позицией Л.С.Выготского, разделявшего взгляд о том, что искусство возникает из тяжелой физической работы и имеет задачу катарстически разрешить тяжелое напряжение труда. Впоследствии, когда искусство отрывается от работы и начинает существовать как самостоятельная деятельность, оно вносит в само произведение напряжение, которое нуждается в разрешении и теперь начинает создаваться в произведении. Все это совершается с помощью художественной формы, художественной композиции, «открываемой» каждый раз заново художественным воображением творца.

Представляется ошибочным отождествление мотивационной деятельности с ее энергетическим обеспечением. Не напряжение само по себе - будь оно физическое, психическое или духовное (например, нравственное) - мотивирует акт художественного воображения, а стоящие за ним ценностно-смысловые противоречия, проблемы, конфликты (в первую очередь - нравственные), имеющие не энергетическую, а содержательно-информационную природу.

Любовь и художественная эмпатия. Эмпатия - второй важнейший компонент творческой фанта зии, без которого невозможен процесс воображения, - выступает как идентификация, слияние «Я» ху дожника с образами, где отражена действительность во всем ее многообразии: другие люди, природа, животные, предметы, произведения искусства, идеи и т.д. Среди факторов, стимулирующих идентифи кацию, важнейшее место занимает любовь к действительности.

Для доказательства обратимся вновь к творчеству Ван Гога. Сокровенный нерв таланта художника заключался в потребности откликнуться, сроднить свое «Я» с тем, что вне его, преодолеть замкнутость своей личности «внеположность» вещей, перелить себя в них. Выйти за границы своего «Я» и сродниться с «другим» художник стремится так, чтобы «другое» было для него привлекательным, чтобы он любил это «другое». «Нужна любовь, -писал Ван Гог, - чтобы трудиться и стать художником, по крайней мере для того, кто в своей работе ищет чувства, нужно чувствовать и жить сердцем» (8, 100). «Жить, работать и любить - это, в сущности, одно и то же», - утверждает художник. Любовь определяет выбор тех предметов, объектов, с которыми художник хочет слиться, идентифицироваться в акте творчества. Для Ван Гога среди тех явлений, что «он любит», по его признанию, постоянными были «море и рыбаки, поля и крестьяне, шахты и углекопы». В произведениях других художников, в картинах Израэльса, Бретона, Лермитта, в гравюрах английских графиков, но особенно в картинах Милле, он жадно выискивал, а найдя, сразу же влюблялся в то, что отвечало его пристрастиям. И напротив, о произведениях Риберы, Сальватора Розы, не созвучных его любви, Ван Гог пишет брату: не могу в них вчувствоваться. Он писал видимое так, как чувствовал, но не замыкался в своих чувствах. Личный опыт трудов, страданий и раздумий лишь делал художника особенно чутким и восприимчивым, сопереживающим.

Он с любовью зарисовывал бабочек на кочнах капусты, мышей ночью за едой, летучую мышь, птицу на ветке, цветистую птичку-рыболова, притаившуюся в камышах; при этом, вживаясь, он сумел передать «ощущение вольной птичьей жизни в ее естественной среде». В основе любви к природе, ее очеловечения, одушевления лежит принцип «антропоморфного» видения, который был присущ Ван Гогу и некоторым другим художникам. «Я словно бы вижу во всем душу», - говорил Ван Гог. «Смотреть на иву, как на живее существо», «Когда рисуешь дерево, трактовать его как фигуру» - таковы неизменные принципы его антропоморфного видения. В одном из ранних рисунков - «Этюд дерева» - художник, по его словам, старался одушевить пейзаж тем же чувством, что и фигуру, он словно создал «духовный» портрет дерева, пострадавшего от ветров и бурь, как человеческое тело - от житейских превратностей. В молодой пшенице было для него что-то невыразимо чистое, нежное, нечто пробуждающее та- кое же чувство, как, например, лицо спящего младенца. Затоптанная трава у дороги выглядела такой же усталой и запыленной, как и обитатели трущоб. Побитые морозом кочны савойской капусты напомнили ему кучку женщин в изношенных шалях и тонких платьишках, стоящих рано утром у лавчонки, где торгуют кипятком и углем.

По-видимому, способность к «одушевлению» и потребность в нем - универсальная черта художественного таланта. В этом убеждают как высказывания художников разных эпох и направлений, так и сами их произведения. Вот некоторые свидетельства мастеров изобразительного искусства.

Ж.Энгр. Если у вас есть время сделать точный набросок предмета, «возьмитесь за модель с любовью... чтобы впитать ее в свое сознание и чтобы она вросла в него, как ваша собственность».

Ф.Рунге. «Не зарождается ли произведение искусства именно в тот момент, когда я проникаюсь чувством слияния с Вселенной?.. Это зарождение, пробуждаемое природой, которую мы ощущаем не только внутренне, но и в нашей любви... «

Сезанн. «Я вдыхаю девственную чистоту вселенной... Я прихожу на мотив и теряюсь в нем. Смутно размышляю. Солнце мягко пронизывает меня, словно далекий друг, который подогревает мою разнеженность, оплодотворяет ее. Мы даем всходы».

Матисс. «Начинающий живописец должен почувствовать, что именно поможет ему слиться с природой, отождествить себя с ней, проникая в вещи (в то, что я называю натурой), которые затрагивают его чувства».

Многие «серововеды» отмечают присущую художнику высокоразвитую способность к перевоплощению, актерские способности и т.п. В данном тексте важно подчеркнуть нравственную основу этой способности. Репин, отметив, что Серов «до нераздельной близости» с самим собой чувствовал всю орга- ническую суть животных, особенно лошадей, в формы и очертания которых более всего вкладывал душу, делает существенное примечание: «Ах, как он все это горячо чувствовал! Ибо горячо любил...» (подчеркнуто мною.- Е.Б.).

Но Серов интересен для нас и другой важной стороной своего эмпатического дарования. Художник часто любит модель особой, художнической любовью: за то, что она дает творцу возможность создать выразительный образ. Вспомним, что Серов увлекается, вдохновляется той характеристикой, которую можно сделать на холсте. Его ученик художник Н.Ульянов вспоминает, что Серов «влюблялся» в «глазок» купчихи Морозовой, в «отшлифованную светскость» графини Орловой - во все, что давало возможность создать нечто большее, чем портрет. «Влюбляясь» в модель, художник, в сущности, влюбляется в будущий образ, который он создаст и с которым он себя идентифицирует в акте творчества.

Просмотров: 262

Вернуться в категорию: Декор

© 2013-2017 cozyhomestead.ru - При использовании материала "Удобная усадьба", должна быть "живая" ссылка на cozyhomestead.ru.