рус | укр

Главная

Контакты

Навигация:
Арсенал
Болезни
Витамины
Вода
Вредители
Декор
Другое
Животные
Защита
Комнатные растения
Кулинария
Мода
Народная медицина
Огород
Полесадник
Почва
Растения
Садоводство
Строительство
Теплицы
Термины
Участок
Фото и дизайн
Хранение урожая









Воображение, эмпатия и катарсис - вот те понятия, которые необходимы для характеристики психологической организации художественной личности, т.е. ее художественного «Я». 5 страница

Как нам представляется, «самость» есть всеобщая черта художественной личности.И хотя, как показывает опыт, художественная «самость» отличается большей лабильностью, изменчивостью, чем «самость» биографической личности, тем не менее ей присущи определенная идентичность, преемственность и устойчивость.

Подсистемой «самости», наиболее устойчивым компонентом «Я» многие психологи считают характер, который хотя и может претерпевать некоторые изменения в течение жизни, но сравнительно незначительные. В одном из текстов к альбому о Серове Д.В.Сарабьянов пишет «Но всякое чувство художник обязательно претворяет в эстетическую категорию». Это верно по отношению ко всякому чувству, объективированному в художественной ткани произведения. Следует только уточнить: в акте художественного творчества под эстетическим «интегралом»(М.Бахтин)выступает не только чувство или мысль и т.п., но и вся личность как особое целостное образование, что и служит одной из необходимых предпосылок ее преобразования в художественную личность. В эстетическую категорию художник претворяет и черты своего характера. Это хорошо видно на примере Серова. Почти все, кто лично знал Серова, в качестве одной из доминирующих и наиболее устойчивых черт его характера называют серьезность. Данная черта, обнаружившаяся уже в раннем детстве (об этом пишут мать художника, Репин, учитель рисования Мурашко, дочь Репина Вера Ильинична, И.Я.Гинцбург), и в последующие годы (М.В.Кузнецов- Волжский и др.) проявлялась как во внешнем виде, поведении, речи Серова, так и в отношении его к любому делу, в особенности к живописному творчеству (М.Морозов, С.Мамонтов, К.Коровин, А.Бакст, С.Щербатов, А.Белый и др.). «Более всех мне известных художников-живописцев, - утверждает Репин, - В.А.Серов подходил под эту примету серьезных художников». Серов (в письме к жене) писал об Антокольском, что тот прекрасно, серьезно относится к искусству и он сам, Серов, так же хочет к нему относиться. Так он и относился к искусству всю жизнь.

Серьезность как одна из доминирующих черт характера Серова-человека трансформировалась в структуре его художественной личности так, что, будучи выраженной в его произведениях, приобрела эстетическое качество серьезности. Об этом писали и пишут многие серововеды, о чем ниже мы скажем подробнее. Но, как правило, серьезность не рассматривается в качестве эстетической категории. В нашей эстетической литературе впервые на теоретическую и практическую значимость эстетической категории серьезного обратил внимание В.Я. Пропп, напомнив, что в истории эстетики об этой категории писал немецкий эстетик XIX в. И.Фолькельт и другие авторы. Фолькельт утверждал, что серьезное может быть трагическим, возвышенным, прекрасным, но оно не может быть комическим. Серьезное - категория, противоположная комическому. В.Я.Пропп считает, и мы разделяем его позицию, что такая точка зрения «несомненно правильна и плодотворна».

Исследователи творчества Серова (А. Федоров-Давыдов, М.Алпатов, Э.Голлербах, Г.Поспелов и др.) прежде всего указывают на «серьезность» серовских портретов (О.Ф.Трубниковой, 1885; Веры Мамонтовой, 1887; Н.Я.Дервиз, 1888-18889; Мазини, 1980; Ляли Дервиз, 1892; Боткиной, 1899; детей художника, 1899; детей Боткиных, 1990, и Касьяновых, 1907; Глазунова, Нурока, 1899; И.С.Остроухова, 1902; А.П.Ливен, Э.Л.Нобеля, 1909; ААСтаховича, 1911; Иды Рубинштейн, 1910). По-видимому, серьезность - это системообразующая эстетическая категория для жанра портрета, взятого в его «чистом виде». Серов серьезен не только в живописных и графических портретах, но и в изображениях животных, например, в его знаменитых «Баснях» (об этом пишут И.Грабарь, Н.Соколов и др.), даже в шаржах (на что указывает, в частности, С.Яремич), в пейзажах.

Следует согласиться с П.Муратовым в том, что серьезность видна в каждой работе Серова. Серьезны не только чувства, выраженные в произведениях Серова. Б.В.Асафьев, отмечая серьезность серовского творчества, обращал внимание на то, что речь идет не только о чувствах, но и о «мысли искусства». В этой связи, как нам думается, есть основания сказать: эстетическая доминанта подчиняет себе (в высокохудожественном произведении) все проявления психологической организации художественной личности (и чувства, и мысли, и характер, и т.п.).

Эстетическая доминанта в качестве мировоззренческого компонента художественной личности окрашивает не только все психологические проявления, но и все другие ценностно-смысловые (нравственные, политические, религиозные и др.) составляющие мировоззрения художественной личности. Например, можно было бы показать, как все компоненты мировоззрения Серова (скажем, его демократические симпатии), выраженные в произведениях, отмечены эстетической печатью серьезности. Разумеется, доминанта (в нашем случае - серьезность) не исчерпывает всего содержания эстетической направленности художественной личности. Взятая лишь в целом эстетическая направленность (мотивации, установки, диспозиции и т.д.) образует системообразующее ядро художественной личности. Например, А.Бенуа, указав на «чисто художественную натуру» Серова, обращает в этой связи внимание на присущее художнику «эстетическое ко всему отношение», глубокое чувство прекрасного, поразительную способность оценивать эстетическую прелесть явлений.

Эстетическая направленность - необходимый, но недостаточный признак художественной личности -нужно еще быть мастером. Дело в том, что эстетическое в искусстве получает особое художествен ное качество благодаря тому, что оно проявляет себя в специфической для искусства композиционной форме. Последняя, реализуя эстетические значения и смыслы, приобретает статус художественной фор мы. Особое качество - это художественный стиль. Но за стилем, подчеркивает М.Бахтин, всегда стоит «цельная личность». Такая цельная личность и есть художественная личность. Таким образом, ухудожника эстетическая направленность приобретает стилевое измерение. У Б.В.Асафьева встречается в этой связи точный термин - «стилевое «Я» (1; I, 70). Художественная форма, язык этих форм - досто яние культуры. Чтобы стать художником, нужно овладеть указанным языком и творчески его преобра зовать, применить в речевом художественном твор честве. Такого рода деятельность характеризует хуI дожника, его художественную личность, не просто как эстетическую личность, но и как мастера. Со-', держание этого понятия во многом верно и ярко ^ раскрывает С.Маковский в статье «Мастерство Серова» (1912). Прежде всего, подчеркивает автор, не следует смешивать понятие мастерства с более узким понятием «техника». В беседе с С.Маковским Серов отметил, что художнику надо хорошо знать «рукомесло». Для него это было больше, чем знание ремесла, хотя без этого мастера быть не может. Серову свойственна «волшебная любовь» к ремеслу художника, художественный «артистизм» чистой воды. Признаком мастера является также постоянный и упорный труд, для дилетанта, напротив, характерна леность. Эти мысли Маковского, в частности, перекликаются с тем, что говорил Репин, характеризуя Серова как человека, серьезно относящегося к творчеству. Примету серьезных художников он вместе с другими авторитетами (Бастьен-Лепаж, Карьер и др.) видел среди прочего в том, что, кроме эстетического вкуса, истинному мастеру свойственна настойчивость: «Он так впивается в свой труд, что его невозможно оторвать». Серов, пишет Маковский, всю жизнь стремился к совершенству живописного выражения, отсюда разнообразие приемов, «технические искания». Таким образом, серовское «рукомесло» было не просто ремесленным навыком, это было «некое священнодействие», опытное знание, неотделимое от самой сущности художнического призвания. Отдать свою душу изобразительным средствам - рисунку, композиции, сочетаниям красок и их накладыванию на холст, проникнуться ответственностью за каждую линию карандашом и за каждый мазок кистью - вот чем было, по Маковскому, «рукомесло» для Серова.

Так же как интериоризация художественного языка произведений других авторов, превращение их в свое внутреннее достояние, позволяющее осуществлять творческий речевой акт, требует особой психологической способности вживания (эмпатии, перевоплощения), о чем уже упоминалось, точно так же такая способность требуется для превращения художника в мастера. Художник должен уметь вживаться в социальную роль художника, в те средства, которыми он пользуется, создавая свои произведения. Только слияние (идентификация) с делом, которое он делает, вкладывание души в него, «одушевление» (а это и есть акт вживания) превращает его даже и самого совершенного ремесленника в мастера. Таким мастером и был Серов.

Положение о том, что за стилем стоит цельная личность, теперь можно конкретизировать. За художественным стилем стоит мастер, реализующий эстетическую направленность художественной личности. Поскольку художественная личность воплощает в себе многообразие единичного, особенного и всеобщего, ее стилевое измерение может быть представлено в соответствии с многообразием уровней. Всеобщим (универсальным) признаком стилевого «Я», по-видимому, является способность регулировать творческий процесс посредством художественной формы. Благодаря такой регуляции осуществляется эстетическая направленность художественной личности. Определенному эстетическому содержанию следует творчески найти (открыть) определенную, адекватную композиционную форму. Единство, уравновешенность, гармония формы и содержания - существенный признак стиля. Только при этом условии - назовем его способностью объективной регуляции - творец сможет создать художественный смысл (и выразить его) так, чтобы он содержал художественную истину, или художественную правду (объективную художественную общезначимость для определенной эпохи, определенного народа, социальной общности и т.п.), без чего не бывает настоящего искусства. Отступление от объективности регуляции в сторону субъективизма (художнического произвола) приводит к нарушению стиля, к лжи и фальши.

Говоря о единстве формы и содержания, следует иметь в виду, что речь идет о художественном содержании, создаваемом впервые в данном акте творчества. Что касается содержания, которое художник обрабатывает посредством формы, то чем более оно противоречит форме, сопротивляется ей, тем художественно эффективнее результат. Шиллер видел секрет в том, чтобы формой уничтожить такого рода содержание, его прозаичность, внехудожественность по отношению к данным творческим художественным задачам. С точки зрения психологии процесс подобного уничтожения был блестяще показан Л.С.Выготским в его «Психологии искусства».

Например, ироничный Серов отчетливо видел прозаическую сторону изображаемого им мира -людей, природы и т.п. Давно замечено, что многие модели на портретах Серова напоминают животных или птиц, причем чаще всего не очень приятных. Прав М.Копшицер, когда он пишет, что зря нападали на А.Эфроса, увидевшего «скелет жабы» в каком-то портрете старухи Цейтлин, остов индюка в портрете В.Гиршмана, череп обезьяны в портрете Станиславского, чучело гусыни в портрете Орловой. Однако посредством художественном формы Серов уничтожает «гусыню» Орлову (своеобразие Серова в том, что он уничтожает не полностью, «гусыня» как бы мерцает, витает в акте восприятия), превращая ее в гармонический образ редкой красоты - в «чудо живописи» (по выражению А.Н.Бенуа), которое он сравнивает с шедевром Веласкеса - портретом Иннокентия X. Серов говорил: «Я, по крайней мере внимательно вглядевшись в человека, каждый раз увлекаюсь, пожалуй, даже вдохновляюсь, но не самым лицом индивидума, которое часто бывает пошлым, а той характеристикой, которую из него можно сделать на холсте». Произведениям Серова, как правило, присуще единство формы и такого рода характеристик, свидетельствующее об их стилистическом совершенстве.

Своеобразие стилевой регуляции со стороны художественной личности заключено в том, что художественная объективность с необходимостью предполагает эмоциональную пристрастность. Без нее объективность становится объективизмом, родственным по психологическому механизму научному творчеству (где есть эмоциональность, но не должно быть эмоциональной пристрастности), а вместо художественного стиля мы встречаем в произведении фотографический натурализм. О пристрастности Серова написано очень много. Но при этом почти все исследователи (за редким исключением) отмечали, что эта пристрастность не только не мешала, но была необходимым условием истинности произведений. В.Брюсов писал о художнике, что тот искал одного - верности тому, что есть. Когда он завершал произведение, оставалось сказать: так есть, так было, так должно быть. Суд Серова-портретиста над современниками был тем более неизбежным, что мастерство художника делало его безапелляционным. Художественная правдивость Серова имела мощную опору в правдивости его биографической личности - одной из ведущих черт его характера. И.Грабарь писал, что у Серова не просто правдивость, а «одержимость правдивостью».

Итак, художественная объективность, предполагающая одновременно художественную правдивость и художественную эмоциональную пристрастность, может быть, отнесена к уровню всеобщего в стилистическом измерении художественной личности. Трудно представить себе стиль какого-либо произведения подлинного искусства, которому были бы присущи черты художественного произвола, фальши и отсутствие всякой эмоциональности.

 

 

* * *

 

 

Мы рассмотрели художественное «Я» творца художественного произведения. Что же происходит с личностью зрителя и слушателя в акте художественного восприятия? Опыт говорит о том, что воспринимающий перевоплощается в художественную личность автора, запечатленную в произведении. Например, в процессе восприятия литературы, писал Л.Н.Толстой, душа читателя «сливается» с душою автора. Произведение искусства, по его мнению, заслуживает своего названия лишь в том случае, если вызывает в читателе чувство «единения душевного с другим/автором...»/», «в сознании воспринимающего уничтожается разделение между ним и художником», «в этом-то слиянии личности с другими и заключается главная притягательная сила и свойство искусства». «Я» художника сливается с «я» 92 всех воспринимающих...» (26; 439-440, 603). Но воспринимающий не только эстетически сопереживает автору в процессе идентификации с его художественной личностью, он одновременно включается в акт воображаемого сотворчества. Л.Н.Толстой считал произведение искусства истинным лишь тогда, когда, воспринимая его, человек испытывает чувство радости от того, что он сам произвел такую прекрасную вещь.

В акте художественного восприятия внешняя форма произведения дается «готовой» (она может восприниматься, не осознаваясь), а внутренняя воссоздается в русле того направления, которое задано материальной стороной произведения, в частности его формой. Таким образом, в акте художественного восприятия принципиально новой формы - ни внешней, ни внутренней не создается. Опытом и исследованиями доказано, что воспринимающий с необходимостью вживается в форму произведения, которое он воспринимает. Делает он это с разной степенью вовлеченности в разные уровни формы и с разной степенью осознанности. Обязательным является вживание в эстетическую форму.

На основе вживания формируется художественное «Я» воспринимающего. Поскольку оно воссоздает «ядро», инвариант художественной личности автора, запечатленной в данном произведении, постольку оно является воссозданным. В той мере, в какой оно представляет собой личностный вариант авторского «Я», его следует охарактеризовать как творческое «Я». В качестве такового воспринимающий субъект участвует в регуляции творческого процесса художественного восприятия. Приобщаясь к «ядру» и формируя личностный вариант художественного «Я» автора, воспринимающий «пробуждает» в себе художника. Сущность этого «пробуждения» заключена в ценностно-смысловом содержании данного процесса, но для его реализации не обходима определенная психологическая организация, которую в данном случае представляет воспринимающий субъект.

Мы говорили, что в художественном «Я» в «снятом» виде содержится и художническое, и реальное «Я» автора. Поэтому косвенно, опосредованно через художественное «Я» воспринимающий отождествляет себя и с этими формами психологической организации автора. «Прямого» выхода на художническое и реальное «Я» автора, на контекст создания данного произведения, как правило, нет, поскольку речь идет о восприятии лишь самого произведения. Такой выход дает информация об авторе, о творческом акте, не содержащаяся в самом произведении (дневники, биография, воспоминания и пр.). Рассмотрим теперь перевод литературного произведения на иностранный язык. Если читатель останавливается на воссоздании инварианта воспринимаемого образа и творчестве личностного варианта, то художественный переводчик движется далее. Он для своего личностного варианта творит новую «внешнюю» форму, новое материальное воплощение. Творятся заново все уровни «внешней» формы. Факт перевода на другой язык уже сам по себе означает творчество новой коммуникативной формы - фонетики, морфологии, синтаксиса, стилистики. Что касается эстетической и композиционной формы материала - языка, то переводчик стремится воссоздать оригинал. Например, переводя «Торжество победителей» Ф.Шиллера, В.Жуковский превосходно воссоздал музыкальность оригинала (по мнению известного переводчика В.Левика, перевод В.Жуковского более музыкален, чем оригинал), его стихотворный размер и ритм. Таким образом, можно сказать, что переводчик создает личностный вариант эстетической и композиционной формы в новом языковом тексте.

Можно ли назвать коммуникативный уровень формы перевода совершенно оригинальным? И да, и нет. Он оригинален потому, что на данном языке такого речевого высказывания не существовало. Переводчик здесь - первооткрыватель, он, по выражению В.Левика, совершает «полет», но «с гирями на ногах». Что же это за «гири»? Художник, создавая оригинал, творит образ в единстве идеального содержания и материального выражения. Перед переводчиком стоит задача сохранить инвариант идеальной стороны образа на всех уровнях - предметном, эстетическом и композиционном. Если «лирический герой» оригинала - мужчина, то он и в переводе должен оставаться мужчиной, сонеты Шекспира С.Я.Маршак переводит как сонеты, а не, скажем, в форме рондо. Переводчик, пишет Н.Заболоцкий, не будет смешить там, где, согласно оригиналу, положено проливать слезы, т.е. трагическое или печальное он не будет «переводить» в комическое и т.п. Инвариант оригинала, о котором идет речь, и есть та самая «гиря».

Переводчик в новой материальной форме другого языка должен сохранить старое «идеальное» содержание и его форму. Полностью этого выполнить никогда нельзя. Во-первых, в процессе художественного восприятия переводчик всегда создает свой личностный вариант образа. Его он и выражает на другом языке. Во-вторых, в силу неразрывной связи в искусстве выражения и идеальной стороны новое материальное воплощение не может не изменить и идеальный образ. Возникают новые вариации (предметные, эстетические и композиционные) в пределах инварианта. Таким образом, поскольку переводчик зависим от идеального инварианта, постольку он не вполне свободен и в этом смысле не вполне оригинален. Как только переводчик освобождается от «гири» инварианта, он создает не перевод, а новое художественное произведение. На практике бывает трудно иногда провести четкую границу между переводом и оригинальным произведением. В таком случае пишут: «вольный, свободный перевод», «подражание», «из», «по мотивам» и т.п.

Чем отличается переводчик от читателя? Так же как и читатель, переводчик вживается во все уровни формы, перевоплощаясь в автора. Об этом достаточно написано и самими переводчиками и специалистами по теории перевода. Чаще всего переводчика сравнивают в этом отношении с актером. Отличие от читателя заключается в осознанности и целенаправленности перевоплощения. В процессе перевоплощения формируется художественное «Я» переводчика. Оно является и воссоздающим и творческим, как и у читателя. Но в отличие от читателя переводчик стремится в гораздо большей степени идентифицировать себя не только с художественным, но и с художническим «Я» автора. Ему очень важно знать, как создавался «праобраз», знать конкретную ситуацию создания данного произведения. «Кто хочет понять поэта, должен отправиться в страну поэта», - говорил Гете. Идентификация с художническим «Я» автора необходима переводчику потому, что только при этом условии он сможет «творить» на другом языке такой текст, который создал бы сам автор, если бы он владел этим другим языком.

Переводчик является творцом не только потому, что его личность, подобно читателю, содержит в себе варианты художественной индивидуальности автора. Как правило, переводчик стремится выйти за пределы произведения и на основе такого выхода сформировать личностный вариант художнического «Я». Кроме того, и это самое главное, на коммуникативном уровне переводчика хотя и нельзя назвать целиком оригинальным, но и неправильно считать целиком зависимым от оригинального автора. Он находится где-то «посредине» между ними, но ближе к оригинальному автору. В особенности это относится к переводчику поэзии, которого Жуковский не случайно называл «соперником» автора. В «вариантном» творчестве переводчика акцент делается на отношении к «герою» с позиций современного эстетического идеала и на идентификации с современным адресатом - читателем, критиком и т.п.

Многое из того, что было сказано о переводчике художественной литературы, относится и к переводчику на язык другого искусства. Отличие состоит в том, что он более свободен в выборе эстетических и композиционных компонентов материального выражения. Но и здесь творческая свобода переводчика, иллюстратора и т.п. ограничивается задачей выражения личностного варианта темы, сюжета, художественной идеи и т.п., присущих «переводимому» оригиналу. Степень отхода переводчика от оригинала как в литературном переводе, так и при воссоздании оригинала на «языке» другого искусства, носит исторический характер. Сегодня, например, определяющим является требование максимально бережного отношения к оригиналу, с одной стороны, и актуального, современного по «звучанию» перевода - с другой.

Перейдем теперь к проблеме исполнительского творчества на примере музыкального исполнения, художественного чтения и театрального искусства. В отличие от слушателя музыкальный исполнитель, скажем инструменталист, не просто воспринимает музыкальное произведение или (что чаще всего) воссоздает его звучание «про себя», но вновь заставляет его звучать с помощью инструмента. Исполнитель создает художественный вариант на уровне не только идеального образа, но и материального воплощения. Причем этот вариант должен быть художественно значителен, открывать новые грани в художественной ценности оригинала. Для выполнения этой творческой задачи исполнитель вживается в исполняемое произведение, в результате чего он воссоздает художественное «Я» автора и отчасти его художническое «Я», с которыми себя идентифицирует. Для формирования последнего исполнителю необходимо выйти (как и переводчику) за пределы произведения.

Творческий компонент художнического «Я» исполнителя определяется его индивидуальностью и временем, в котором он живет. В результате исполнитель вносит свое в произведение, но здесь должна соблюдаться мера. Об одном эгоцентричном исполнителе кто-то сказал: «Он вносит много своего в сочинение». По этому поводу Г.Нейгауз, замечательный советский пианист и педагог, заметил: «Совершенно верно, и уносит много авторского». Соглашаясь с Ф.Бузони, что «всякое исполнение уже есть транскрипция», Г.Нейгауз добавлял, что она должна (как и перевод) быть предельно близкой к оригиналу.

Поскольку исполнитель пользуется инструментом, он должен вживаться в него. Так, например, фортепиано, хотя и является, по выражению Г.Нейгауза, «гениальной коробкой», для полного «очеловечивания» музыки требует больших усилий, чем, скажем, человеческое слово.

Другой разновидностью исполнительского творчества является художественное чтение. Оно имеет много общего с художественным переводом литературы, но есть одно существенное различие. Чтец осуществляет «перевод» в пределах родного языка, но с его письменной формы на устную. Именно здесь, в сфере «звучащей книги», «звучащей литературы» (эти выражения принадлежат замечательному мастеру художественного слова В.Н.Яхонтову), находится основное поле для оригинального творчества чтеца. Это не значит, что чтец не вносит творческого элемента в интерпретацию идейно- эстетического содержания и формы озвучиваемого про- изведения, но все же там он действует в пределах инварианта художественного замысла, художественной идеи и т.п., заданных автором. В озвучивании тоже есть свой инвариант, задаваемый фонетическими нормами данного языка. Но в сфере эстетического и композиционного уровней формы «звучащей литературы» художник- чтец выступает как первооткрыватель, как оригинальный мастер с той оговоркой, что все «внешнее» в искусстве в конечном счете зависит от «внутреннего» а «внутреннее» (содержание, идея, форма содержания) в своей основе (т.е. как инвариант) задано в самом исполняемом произведении. По мнению чтеца и теоретика художественного чтения В.Н.Аксенова, оригинальное мастерство в этом виде исполнительского искусства проявляется главным образом в интонации, психологической паузе и ритме.

Как же формируется исполнительское «Я»? Вот что пишет об этом В.Н.Яхонтов в своей книге «Театр одного актера» (М., 1958). Первый этап - «врастание» в структуру произведения, погружение в нее, подчинение ей. На этом этапе необходимо идти «на поводу у автора». Ясно, что здесь, только в другой терминологии, речь идет о вживании в форму -внешнюю и внутреннюю. Второй этап - проникновение в содержание произведения, в сюжет, героев, идею и в результате - в самого автора, в содержание его творческой личности. На втором этапе исполнитель как бы сливается с автором, его творческой личностью, волнуется его волнением. Но сливается не полностью. Кажется, что автор сочиняет где-то рядом с вами, а вы наблюдаете. На этом этапе «сливаются сердца» автора и исполнителя. В.Н.Яхонтов пишет о важности «жить в образе» автора, «перевоплощаться» в него: вживаясь в автора, приходишь к тому свету, каким освещено все произведение, от первой строки до последней. Итак, на первых двух этапах воссоздается художественное «Я» автора, но через призму личностного понимания и отношения исполнителя. Уже на втором этапе, отмечает В.Н.Яхонтов, угадываются нити, ведущие за рамки произведения и приводящие исполнителя к изучению эпохи, биографии автора, исторических обстоятельств, общественной среды, при которых рождалось художественное произведение. Этот путь и приводит к тому, что исполнитель воссоздает художническое «Я» автора, с которым он себя идентифицирует. Третий этап - личное воплощение произведения в форме звучащей речи. Исполнитель здесь часто впервые создает литературное произведение в его материальном выражении, т.е. выступает как художническая личность. Можно ли назвать эту личность абсолютно оригинальной и самостоятельной? Нет, нельзя, точно так же, как этого было нельзя сделать в отношении художественного переводчика. И на этом этапе, подчеркивает В.Н.Яхонтов, исполнитель отнюдь не уходит от автора, «он в дружбе с ним», т.е. и здесь мы имеем дело с пограничным случаем.

Исполнитель «уходит» от автора постольку, поскольку он вживается в современную ему действительность, в «языковую» форму исполнительского искусства художественного чтения, в частности, в существующие стили исполнения, в современную форму социальной роли исполнителя, в современный адресат и нададресат, в образ своего исполнительского и человеческого «Я». Часто вживается он и в образ другого творца, исполняющего данное произведение или какие-либо другие. Каким бы ни было современным и неповторимо индивидуальным художественное чтение, исполнитель должен опираться - если он остается в границах исполнительского искусства - на те художественные ценности, которые открываются им для слушателя в самом произведении. Блестящий исполнительский опыт В.Н.Яхонтова говорит о том, что художественное чтение стоит на грани театрального искусства, ибо чтец может использовать не только звучание и жест, но и физические действия.

Сценическое творчество, так же как художественный перевод, музыкальное исполнительство и художественное чтение, не создает оригинального художественного произведения. И актер, и режиссер воспринимают уже готовое драматургическое произведение и в него вживаются. Мы говорили, анализируя формирование художнического «Я» в акте оригинального творчества, что автор, как правило, вживается в другие художественные произведения, в других авторов. Но там все подчинено созданию оригинального, нового произведения, воссозданное художественное «Я» другого автора «переплавляется» в творческое «Я» оригинального автора (вспомним Левитана, Рафаэля, Серова и др.). Актер вживается в роль, в образ, созданный драматургом. Большие актеры, говорил Станиславский, вживаются и в другие роли, в пьесу в целом (например, Шаляпин прекрасно знал все партии в опере). На основе такого вживания и при наличии «посторонней» информации (о «герое», авторе, пьесе и т.п.) воссоздается художественное «Я» («героя», автора и пр.). Перед актером стоит главная задача - выразить воссозданный образ в новой, сценической художественной форме, перевести образ с «языка» драматургии на «язык» театра. Иными словами, он должен участвовать в творческом создании нового сценического произведения. В этом смысле актер, как и переводчик, музыкант- исполнитель и чтец выступает оригинальным творцом.

В акте творчества происходит это через сценическую форму, «язык», стиль сценического искусства. Эти формы отбираются, «примеряются» и переживаются, «одушевляются». В процессе одновременного вживания в социальную роль актера, «учителя», «защитника», «прокурора» и т.п., в современ- ного зрителя, в образ своего «Я» и т.д. зарождается сценический праобраз роли. По мере репетиционной жизни актер вживается уже в созданный им праобраз, в результате чего формируется собственное (не воссозданное) художественное «Я». Это «Я», хотя очень опосредованно и зависит от художественной индивидуальности драматурга, все же именно оно регулирует процесс созревания полноценного, развернутого сценического образа роли. Между актером и драматургом стоит режиссер, который создает свой образ спектакля и роли. Актеру нужно вживаться и в этот образ. А если учесть, что в работе над образом участвуют и художники- декораторы, и композиторы, и другие «соавторы», то станет ясным, насколько сложным, иерархически организованным способом осуществляется процесс психического регулирования сценического творчества актера.

Просмотров: 164

Вернуться в категорию: Декор

© 2013-2017 cozyhomestead.ru - При использовании материала "Удобная усадьба", должна быть "живая" ссылка на cozyhomestead.ru.