рус | укр

Главная

Контакты

Навигация:
Арсенал
Болезни
Витамины
Вода
Вредители
Декор
Другое
Животные
Защита
Комнатные растения
Кулинария
Мода
Народная медицина
Огород
Полесадник
Почва
Растения
Садоводство
Строительство
Теплицы
Термины
Участок
Фото и дизайн
Хранение урожая









Воображение, эмпатия и катарсис - вот те понятия, которые необходимы для характеристики психологической организации художественной личности, т.е. ее художественного «Я». 1 страница

В акте творчества художник преобразует наличную ситуацию и создает новую. Если исходить из допущения о неразрывном диалектическом единстве «Я» и «не-Я», то это означает, что акт творчества, акт создания новой ситуации, с необходимостью предполагает изменения, преобразования не только в системе «не-Я» (в системе образов), но и в системе «Я». Между тем традиционный подход сосредоточивает внимание лишь на преобразовании образов («не-Я»).

Нельзя пройти и мимо другой традиции, выделяющей личностный аспект фантазии, что обычно не делается в нашей литературе, но очень четко просматривается с точки зрения теории вчувствования. Вчувствование - это процесс, который «начинается с личности и возвращается к ней...» (6; 97- 99). После того, как англичанин Э.Б.Титченер в 1909 г. ввел в психологию термин «эмпатия» в качестве английского эквивалента для немецкого «ЕнчШЫипд» (вчувствование), этот последний получил международное распространение в современной научной психологии. Несмотря на многозначность использования указанного термина, общим моментом, как уже говорилось, является понимание эмпатии как процесса, связанного с созданием воображенного «Я».

Таким образом, фантазия - это акт создания новой (мысленной) ситуации, предполагающей единство двух диалектически взаимосвязанных процессов: воображения (процесс преобразования образов, «не-Я») и эмпатии (процесс преобразования «Я» и создания «Я-образа»).

Для воображаемой ситуации характерен известный «отлет» от реальной ситуации, выход за пределы непосредственного данного. Соответственно и для эмпатического «Я», или «Я-образа», также характерен определенный «отлет» от реального «Я» и как бы выход за его пределы. Сфера истинного бытия человека как личности - это сфера его выхода за пределы себя. Такой сферой и является творчество, диалектическая природа которого требует, чтобы реальный субъект творчества, оставаясь самим собой, одновременно «вышел» за свои пределы. Но это выход не в никуда, не в какую-то мистическую сферу абсолютно изолированного от реального мира «воображенного Я» (Т.Липпс), «трансцендентального Я» (А.Маслоу), «транслиминального духа» (Г.Рагг). Нет, этот «выход» с психологической точки зрения может быть (оставаясь в пределах психологического субъекта творчества) только выходом в «другое Я», диалектически взаимосвязанным с реальным «Я». «Другое Я» мы и назвали эмпатическим «Я», или «Я-образом», оно зависит от реального «Я», а через него - от общества и культуры в целом, от объективной реальности, но зависит относительно, обладая известной автономией.

С психологической точки зрения «Я- образ» (или эмпатическое «Я») может, по-видимому, быть охарактеризован как информационная модель в мозгу человека, как объект управления, регуляции со стороны управляющего блока (коркового регулятора) -реального «Я». Но могут быть и такие случаи, когда модели, будучи уже сформированными для решения данной проблемы, работают автономно, вне контроля регулятора. Именно эта деятельность и может быть охарактеризована как бессознательная творческая деятельность (В.Н.Пушкин).

Как же можно определить эмпатическую способность, вернее, как мы ее определяем? Эмпатия - это способность фантазии формировать «Я - образы», становиться на «точку зрения» этих «Я». Под «точкой зрения» подразумеваются направленность, установка, диспозиция и т.п.

В работах об эмпатии наблюдается различие в подходах к ее характеристике. Специалисты по психологии научного и технического творчества хотя и оценивают эмпатию как очень важный компонент творческого процесса, все же чаще понимают его как один из эвристических приемов. Напротив, авторы работ по психологии художественного творчества приближаются к истолкованию эмпатии как объективной закономерности творческого акта. Приведем пример такого последнего истолкования. Известный советский актер, режиссер и театровед Б.Е.Захава в единстве «Я» и «Я-образа» видит суть актерского творчества. Он различает в творчестве две способности: фантазию и воображение. Фантазия комбинирует данные опыта, а воображение делает эти комбинации объектами чувственного переживания, в результате чего актер ощущает себя действующим в качестве образа. То, что Захава называет воображением, и есть эмпатия, вчувствование. Обе эти способности, одновременно существуя и взаимодействуя друг с другом, «в одинаковой степени необходимы художникам всех видов творческого оружия. Да и люди науки без них не обходятся» (7; 116, 158). Мы разделяем эту позицию и считаем, что не только художнику, но и любому человеку в процессе творчества необходимо в процессе этого акта становиться на точку зрения эмпатического «Я». Диалектика реального и воображенного, личного и внеличного, выражающая диалектику интросубъективных отношений «Я» и «не-Я», субъекта («Я») и объекта (образа), пронизывает все без исключения формы психической жизни художественного «Я». Обычно в этой связи называют лишь художественные чувства. Отправляясь от исследований сценических чувств у К.С.Станиславского, Л.Я.Гуревич, П.М.Якобсона, можно указать на противоречивость этих чувств: они и реальны и «парящи» (А.Пфендер), «фиктивны»; непроизвольны, естественны и произвольны, преднамеренны, управляемы; индивидуально-неповторимы и обобщенны. Но указать на их противоречивость недостаточно. Важно показать, что эта противоречивость «производна» от природы художественного «Я». Эстетическая и искусствоведческая мысль давно уже подходила к пониманию, что преобразования, осуществляемые воображением и затрагивающие художественные чувства, обязаны преобразованиям личности творца в целом. М.М.Бахтин, критикуя (в первой половине 20-х годов) теорию «вчувствования» Э.Гартмана, его концепцию идеальных, иллюзорных чувств в искусстве, писал: «Мы переживаем не отдельные чувства героя... (таких не существует), а его душевное целое...» (8; 72-73). Л.С.Выготский в своей наиболее поздней публикации по психологии искусства («К вопросу о психологии творчества актера») видит задачу научной психологии при изучении художественных чувств не в исследовании эмоций, взятых в изолированном виде, но в связях, «объединяющих эмоции с более сложными психологическими системами». Развивая эти идеи выдающегося психолога, П.М.Якобсон пишет, что недостаточно указать, например, на «фиктивный» (т.е. воображенный. - Е.Б.) характер сценических чувств, надо отыскать признаки, характеризующие целое. Только в целом, в связи с «творческой личностью» актера вскрываются роль, место и облик сценических чувств (10; 182-184). А.Г.Васадзе связывает художественные чувства с установкой, с «целостно-личностными состояниями перевоплощенного поэта» (11; 95). Необходимо сделать шаг вперед и сказать, что производными от художественного «Я» являются не только художественные чувства, но и художественные потребности, побуждения, воля, внимание и т.д. - короче, вся художественная психология творца. Вся она в акте творчества диалектически противоречива.

Рассмотрим это на примере побуждения. Немецкий ученый В.Клагес приходит к выводу, что побуждение представляет собой органическое единство самопобуждения и инопобуждения. В художественном творчестве это диалектическое единство побуждений реального художественного «Я» и воображенного «Я-образа». В момент наивысшего творческого подъема инопобуждение осознается как доминирующее. «Я-образ» выдвигается на первый план сознания. На протяжении тысячелетий инопобуждения художественного «Я» объяснялись вмешательством богов, муз, «гениев», демонов, Аполлона, «шестикрылого Серафима», «голоса» и т.п. В XIX в. на смену религиозно- мистическому объяснению приходит главным образом психологическое объяснение инопобуждения. Место бога и муз заняло «бессознательное», противопоставляемое сознательному, реальному «Я». Очень часто «бессознательный» голос понимался как «внеличностный», «безличностный» и т.п. Наиболее последовательно личностный подход к бессознательному вообще и в сфере искусства в частности был осуществлен в психологической теории установки Д.Н.Узнадзе и его последователей. Бессознательная сфера психики, пишет один из них, «есть сфера, принадлежащая и входящая в структуру личности художника» (11; 46). И это очень верно. Таким образом, художественные побуждения одновременно и реальные и воображенные, непроизвольные и управляемые, индивидуальные и обобщенные, сознательные и бессознательные и т.д.

Рассмотрим проблему художественного внимания на примере сценического внимания актера, как оно освещается Б.Е.Захавой (7; 73-100). Но в нашем изложении интереснейшие наблюдения и выводы известного театроведа будут представлены в обобщенном виде, применимом, по нашему мнению, к любому виду художественного творчества.

Художник совмещает в себе и творца и образ («Я- образ»), живущий своей жизнью и по логике этой жизни имеющий в каждый данный момент тот или иной объект внимания. Художник же, как человек и как творец, живет своими интересами (Б.Е.Захава неизбежно затрагивает в связи с вниманием и проблему художественного интереса), отличными от интересов «Я-образа» (например, он хочет лучше сыграть сцену или «выписать» какой-то фрагмент композиции, понравиться зрителю или слушателю и т.д.). Как могут объединиться интересы человека, творца, мастера («ремесленника»-технолога) и «Я-образа» в одном существе - художнике? Должен ли быть художник сосредоточен на каком-либо объекте внимания как «Я-образ» или как творец? Чтобы ответить на эти практические вопросы, необходимо верно решить теоретическую проблему о «субъекте внимания» т.е. вопрос о том, как в акте художественного внимания сочетаются между собой художник и создаваемый им «Я-образ». Чтобы стать «Я-образом», художник прежде всего должен сделать объекты внимания «Я- образа» своими объектами, в результате чего он до известной степени сживается с ним, «срастается». Это первая (и потому очень важная) ступень на пути к «творческому перевоплощению». Но как это осуществить, если у «Я-образа» объект внимания - радостный пейзаж, а у художника - «безрадостный» холст? Этот вопрос -»коренной» вопрос художественного творчества. Секрет, «магическая тайна» искусства актера, живописца, композитора, и т.д. - здесь, в этом вопросе. Вредно галлюцинировать, видеть то, чего нет. Видеть надо все (и слышать соответственно), что реально дано, внимание должно быть сосредоточено на вполне реальных объектах (красках, звуках и т.д.). Но относиться к данной реальности следует так, как если бы она была нечто другое. В магическом «если бы» К.С.Станиславского - вся сущность художественного творчества. «Если бы» - это деятельность художественной фантазии, приписывающей реальным объектам несуществующие свойства (например, алый цвет краски преобразуется фантазией в цвет крови), свойства образа. Всякий объект для художника «одновременно и то, что он есть на самом деле, и то, чем он должен быть для него в качестве образа». Для творца он - то, что он есть, а для «Я-образа» (в том числе и «Я-воображаемого наблюдателя») - чем должен быть. «Спедовательно, - пишет Б.Е.Захава, - субъектом сценического внимания является актер-творец и актер-образ одновременно». Обобщая, следует сказать: субъектом художественного внимания является и художническое «Я», и «Я-образ» одновременно.

Завершая свой анализ сценического внимания, Захава пишет. «Иначе говоря, мы констатировали наличие диалектического единства (взаимодействия и взаимопроникновения) актера-творца и актера-образа... процесса внутренней жизни актера как творца и процесса его внутренней жизни в качестве образа. Здесь двойственность образует единство. Одно от другого отделить невозможно» (7; 91). Этот вывод в полной мере относится к любому виду художественного творчества.

 

* * *

 

Психологические механизмы художественной эмпатии наиболее изучены в сценическом творчестве актера, где они наглядно обнаруживаются в актах сценического перевоплощения. Исключительная заслуга в изучении эмпатии в этой области художественного творчества принадлежит К.С.Станиславскому.

Мы уже отмечали, что эмпатия в искусстве связана с деятельностью воображения по созданию художественного образа. Порождение художественного образа есть прежде всего мыслительная операция художественного воображения, которое представляет собой психологическую систему, включающую процессы мышления, памяти, восприятия и т.д. Как и всякое действие, художественное воображение имеет свои моторные компоненты - речевые и анализаторные двигательные эффекты, например специфические движения глаз. Моторные компоненты художественно-творческого акта могут быть как внешнедвигательными, так и мышечными (кинестетическими). На важную роль движений в актах художественного воображения указывали и указывают как психологи (Т.Рибо и др.), так и сами художники (Станиславский, Эйзенштейн, Шаляпин, Асафьев и др.). Экспериментами (в частности, проведенными АН Леонтьевым и его учениками) доказано, что двигательные эффекты в акте восприятия по своей структуре уподобляются форме, которая воспринимается.

Движение всегда сопровождается эмоцией. Среди современных психологов господствует взгляд на движение, в особенности на кинестетическое как на составную часть эмоции. Согласно С.Л.Рубинштейну движение не только выражает уже сформированное переживание, но и само, включаясь в него, формирует это переживание. «Мы чувствуем печаль, потому что плачем». Авторы этого известного афоризма, психологи Джеймс и Ланге, хотя и не раскрыли в своей теории эмоций роль личности как решающего условия возникновения эмоций, все же, как отмечал П.К.Анохин, уловили правильный момент в развитии эмоциональных состояний. Этот правильный момент и заключался в констатации связи эмоций и движений. Возникновение в акте творчества новой художественной формы означает одновременное возникновение на основе моторного компонента новой, художественной эмоции. Некоторые авторы именно в этом и видят сущность эмпатии. Например, современный последователь Т.Липпса американец Г.Рагг характеризует эмпатию как наиболее важную форму кинестетически- моторных образов и зарождающегося телесного движения в творческом процессе (12; 48-58). В действительности моторное подражание форме не специфично для эмпатии и является общей предпосылкой многих других психических процессов, например (как показали, в частности, экспериментальные исследования А. Н.Леонтьева, В.П.Зинченко и др.) любого восприятия. Эмпатия начинается с проекции и интроекции. Проекция - это мысленное перенесение себя в ситуацию того объекта, в которого вживаются, это создание для своего реального «Я» воображаемой ситуации, предполагаемых обстоятельств. Проекция способствует идентификации с объектом. Например, писатель перевоплощается в «героя» произведения, переносясь в воображаемую ситуацию «героя», ставя себя на его место. «Каждая книга для меня, -писал Г.Флобер, - не что иное, как способ жить в какой-то новой среде». «Героем» может быть не обязательно человек. Скажем, Станиславский в процессе творческого «тренажа» актеров предлагал им «пожить жизнью дерева», уточняя при этом «ситуацию» этого дерева: оно глубоко вросло корнями в землю, вы видите на себе густую шапку листвы, которая сильно шумит при колыхании сучьев от сильного и частого ветра, на своих сучьях вы видите гнезда каких-то птиц, с ними трудно ужиться, это раздражает и т.д. Все это помогает «расшевелить» воображение, способствует перевоплощению, т.е. идентификации.

Если объектом идентификации являются пространственно-временные, ритмические структуры, линии и т.п., взятые в абстракции от своего содержания, то художник в этом случае проецирует себя (на основе моторного подражания) в воображаемую ситуацию этих форм и структур. О способности человека «вживаться» в линию мы уже писали. С.М.Эйзенштейн в работе «Вертикальный монтаж» показывает, что проекция в «чистую линейность» - лишь одно из многих средств в творческом процессе художника. «Линия» может выстраиваться путем переходов сквозь оттенки светообразного или цветообразного строя картины или раскрываться последовательностью игры объемов и пространств. Например, для Рембрандта такой «линией» было движение сменяющейся плотности мерцающей светотени, для Делакруа - скольжение глаза по нагромождающимся объемам форм, у Дюрера - чередование математически точных формул пропорций его фигур. Такую же «линию» Эйзенштейн прослеживает и в музыке. Поскольку эстетические и композиционные формы в действительности не есть что-то отвлеченное и не имеющее к теме никакого отношения, а представляют собой обобщенное пластическое воплощение черт того образа, через который звучит тема, постольку и проекция в эти формы связана с «перенесением» в ситуацию содержания.

Проекция в воображаемую ситуацию может быть облегчена с помощью олицетворения. Бывает полезным в акте творчества «оживить» линии и формы, вообразить их в отношениях дружбы или вражды, господства или подчинения. Такое олицетворение облегчает идентификацию с ними. Тонкий психолог и замечательный педагог Г.Г.Нейгауз предлагал своим ученикам, например, запомнить, что «гражданка Синкопа» есть определенное лицо, с определенным выражением, характером и ее не следует путать с кем-нибудь другим. Олицетворение часто называют «физиогномическим восприятием», так как оно предполагает восприятие формы как имеющей свое «лицо», свою «физиономию». Умение физиогномически ухватить форму, полагал С.М.Эйзенштейн, - свойство, в высшей степени необходимое всякому творческому работнику вообще. Например, режиссерам надо уметь прочитывать характер человека не только в мимическом облике лица и позы, но и в «рисунке» мизансцены, в «графическом росчерке» характера действующего лица в пространстве (см.13; 181-187, 194-195). В результате проекции чувства, возникшие в процессе моторного «подражания» форме, получают содержательную интерпретацию. Они становятся компонентами воображенной личности, с которой и происходят идентификация реальной личности автора.

Проекция как тот компонент эмпатии, который с необходимостью предполагает действие воображения, создание и воссоздание воображаемой ситуации, рассматривается многими современными психологами как самая важная и специфичная ее составная часть. Одно из самых распространенных определений эмпатии гласит: эмпатия - воображаемое перенесение себя в мысли, чувства и действия другого. Точно так же, как одни психологи абсолютизируют роль моторного компонента в эмпатии, другие преувеличивают роль проекции, сведя эмпатию к «воссозданию». Самый слабый пункт теории «воссоздания» - отрицание актуальности эмоции, ее новизны.

Проекция как процесс, ведущий к познавательной интерпретации возникшей в акте творчества «двигательной» эмоции, связана не только с воображением, но и с речью, что подтверждается экспериментально новейшими исследованиями о значении межполушарной асимметрии для процессов творчества и творческого воображения.

Экспериментальные данные о связи речи и эмпатии, направленной на преобразования в сфере личности, косвенно подтверждают идею о речи как неотъемлемом атрибуте личности, человеческого «Я», По-видимому, так же как без речевой деятельности невозможно формирование реального «Я», точно так же невозможно без участия речи и формирование воображенного, эмпатического художественного «Я».

Мы указали на абсолютизацию моторного компонента в эмпатии. Помимо этого, в некоторых теориях наблюдается абсолютизация аффективной стороны эмпатии, места и роли в ней эмоции. Это объясняется, во-первых, тем, что современные эмпирические теории (в том числе и эмпатии), развивающиеся в русле позитивистской методологии, утратили «целостный подход» к анализу психологии человека. Во- вторых, в основе настойчивых сведений эмпатии к процессе эмоционального переживания стоят объективные моменты, которые и служат гносеологической почвой ошибочного эмотивистского подхода в интерпретации эмпатии в искусстве. Что же это за моменты?

Мы отмечали, что в творческом акте порождения художественного образа движение «по форме» образа неразрывно связано с возникновением эмоции. Означает ли это, что с движением связана эмоция сама по себе, без «Я», компонентом и функцией которого она является? Нет, не означает, ибо таких эмоций не существует в природе. Движение - это составная часть «Я», но в структуре личности ближе всего к движению находится его эмоциональный компонент. Иными словами, в процессе эмпатии легче всего и быстрее (на начальном этапе) формируется эмоциональная сторона. Это обстоятельство и служит почвой для абсолютизации эмоции в актах эмпатии, отрыва эмоции от целого, от психологического субъекта. Когда Г.Рид в статье «Психология искусства» утверждает, что теория эмпатии (которая, по его мнению, является основой как для психологии творчества, так и для психологии восприятия искусства) стремится научно решить вопрос о соотношении формы и чувства, с ним можно согласиться. Теория эмпатии действительно изучает этот вопрос. Но когда американский эстетик сводит эмпатию только к изучению названной проблемы и не связывает его с изучением художественной личности, он, как и другие психологи искусства (Р.Рагг, X. и С.Крейтлеры и др.), находится в плену одностороннего «эмотивистского» подхода.

Абсолютизация эмоции в акте вживания приводит Г.Рида и других эстетиков к неверной формулировке основного вопроса психологии искусства. Так, Г.Рид утверждает, что вопрос об отношении формы к чувству и чувства к форме является центральным для психологии искусства. В стремлении поставить и решить его он видит также главную заслугу Т.Липпса.

С нашей точки зрения, рассматривающей проблемы психологии искусства с позиции личностного подхода, основной проблемой является отношение художественной формы и художественного «Я».

Вторым компонентом эмпатии, на базе которого происходит идентификация реального «Я» автора и художественной формы, выступает интроекция. Если проекция предполагала «вынесение» художественного «Я» за пределы реальной ситуации автора, его пространственно-временных координат в воображаемую ситуацию, то интроекция означает противоположно направленный процесс. Художественное «Я» «вносится» в реальную ситуацию автора, его реального «Я». Но автор смотрит на эту реальную ситуацию глазами субъекта-мастера.

Я-герой живет на сцене своей жизнью и по логике этой жизни в каждый данный момент имеет тот или иной объект внимания. Например, по ходу пьесы этими объектами могут быть змея, бомба, король и т.п., хотя на самом деле на сцене нет ни змеи, ни бомбы, ни короля, а есть веревка, пепельница и актер-партнер. Ясно, что здесь речь идет о внимании Я-героя в условиях воображаемой ситуации, т.е. в условиях проекции. Но в то же время актер должен воспринимать каждый объект внимания - веревку, пепельницу, партнера и т.п. - таким, каким он реально дан. Актер не должен притворяться слушающим или видящим, а на самом деле видеть и слышать все, что есть и происходит на сцене. Объекты внимания и интересы образа он должен сделать объектами актера-творца (мастера). Воображаемая связь реальных сценических объектов с объектами воображаемой ситуации делает реальные объекты интересными для творца и необходимыми для него. Он начинает относиться к ним не просто как человек, а как мастер, регулирующий по отношению к ним и психологический рисунок роли и внешнюю технику актерского мастерства. В этом втором случае мы имеем дело с вниманием и интересом Я-мастера в условиях реальной сценической среды, т.е. в условиях интроекции. Для актера-человека веревка на сцене - это веревка, для актера-образа - змея, т.е. воображаемый объект (проекция!), для актера-творца - веревка, обозначающая змею (интроекция!). В акте интроекции актер имеет дело с реальными объектами, имеющими условную природу. По терминологии Станиславского, это «быль, но она отличается от подлинной «были», это художественная сценическая «быль». Пользуясь семиотической терминологией, можно сказать, что в акте интроекции актер имеет дело с художественными знаками (символами), с художественным языком. Я-мастер регулирует процесс порождения художественного высказывания в условиях реального владения художественным языком -это иктроекция. Одновременно автор высказывания создает воображаемую художественную реальность, к которой он «примысливает» себя в качестве или воображаемого наблюдателя, или участника, «героя» - это проекция. Оба процесса взаимосвязаны и неотделимы друг от друга.

Сказанное об актере относится и к другим видам художественного творчества. Поэт, создавая стихотворение, воображает себя «лирическим героем» (проекция!), но делает он это успешно лишь при условии, что в качестве мастера «обрабатывает» язык (обычный и поэтический), который ему реально дан (интроекция). И наоборот, последнее он может творчески осуществить лишь при условии активного вживания в воображаемую ситуацию «лирического героя». Если следовать концепции музыковеда М.Г.Арановского, согласно которой канон закрепляет за каждой частью симфонии определенную тему-персонаж, то можно сказать, что композитор, создавая первую часть симфонии, вживается в роль Человека деятельного, создавая вторую часть - в роль Человека мыслящего, созерцающего, в третьей - в Человека играющего и в финале - в Человека общественного, коллективного. Все виды вживания суть механизмы проекции. Но сделать это оказывается возможным лишь на базе реального построения музыкального высказывания на «языке» симфонии. И хотя отклонения от «канонов» такого языка в современной симфонической музыке (Д.Шостакович, А.Г.Шнитке и др.) могут быть весьма значительными, «архетип» симфонического «языка» остается неизменным (инвариантным). Работа с «языком» на основе вживания в воображаемого Человека - «лирического героя» симфонии - относится к механизму интроекции.

Заметим, что реальная ситуация в процессе интроекции не обязательно должна быть связана с реальностью физического материала образа. Обязательна лишь наличная данность, реальность «языка». Сам же «язык» может быть представлен в акте творчества как в своем физическом обнаружении (музыкальном звучании, звучащем языке, красках и т.д.), так и «внутренне», как явление субъективной реальности. В этом последнем случае художник оперирует не самими звуками, словами и красками, а слуховыми, зрительными, кинестетическими представлениями, но отражающими реальность языка. Достаточно привести пример с Бетховеном, сочинявшим в последние годы музыку, будучи глухим.

Проекция и интроекция необходимы для того, чтобы не только эмоции, но и другие психические явления - побуждение, внимание и пр. - «определились» как компоненты новой психической системы -художественного «Я».

Эмпатия на своем завершающем этапе выступает как процесс идентификации реального «Я» автора и художественной формы. Но чтобы идентификация состоялась, необходимо еще одно звено. Им является установка на идентификацию, проекцию и интроекцию.

Установка на идентификацию с формой может в силу определенной мотивации, о которой мы скажем чуть позже, совершаться не осознаваясь, на основе внушения, т.е. формироваться помимо воли и сознания. Психологический механизм момента внушения заключается, по- видимому, в воображении субъектом своего образа в новом качестве, которое ему внушается. В акте художественной эмпатии этим «новым качеством» является художественное «Я». Внушение в акте творчества необходимо для того, чтобы преодолеть известное сопротивление реальной личности, ее сознания «раздвоению» на реальное «Я» и на «второе» воображенное художественное «Я». Легче всего «выключить» сознание в условиях гипноза (частичного сна), но внушение осуществляется и в бодрствующем состоянии. В условиях творчества психика творца работает в двух режимах одновременно: на уровне ясного, отчетливого и активного сознания и на уровне заторможенного сознания, неосознаваемого. С.М.Эйзенштейн (называя уровень неосознаваемого «чувственным мышлением») видел в неразрывном единстве элементов чувственного мышления с идейно-сознательной устремленностью своеобразие искусства. Согласно Эйзенштейну, именно в сфере неосознаваемого происходит идентификация «Я» и образа, субъективного и объективного. Точнее говоря, здесь формируется установка на идентификацию. «Чувственное мышление» описывается Эйзенштейном как такое состояние психики, которому присуще «первичное блаженство» неразделенного и неразъединенного, где нет еще разделения на чувство и мысль, мысль и действие, мысль и образ, где утрачивается «различие субъективного и объективного, где «внушающее» слово заставляет реагировать так, как будто свершился самый факт, обозначенный словом, где обостряется синэстетическая способность человека, благодаря которой «краски станут петь ему и... звуки покажутся имеющими форму». Это состояние родственно экстазу, экстатическому состоянию, позволяющему «вновь припасть к живительности этих первичных источников мысли и чувства».

Протекание определенной части психической деятельности, в частности механизмов эмпатии, на неосознаваемом уровне в актах художественного творчества, связано с особым фазовым состоянием мозга, необходимым для восприимчивости к внушению. Фазность и связанное с нею «чувственное мышление» Эйзенштейн совершенно правильно объяснял воздействием того аспекта художественной формы, которая обладает внушающим (суггестивным) эффектом. Что же это за аспект? Главное здесь - принцип повторное(tm) (ритмичности), который «пронизывает область всех искусств», в какие бы времена произведения ни создавались. Повтор включает «автоматизм» в восприятии и поведении творца, вызывая временное торможение коркового слоя мозга. Принцип ритмического повтора не исчерпывает «психотехники» внушающего воздействия формы, есть много и других средств, но они еще проанализированы недостаточно.

Поскольку в акте творчества художник сам создает новую форму, постольку он сам создает и средства, оказывающие на него внушающее воздействие, т.е. внушение дополняется самовнушением. Форма, например, жанровая, которую выбирает автор - выбирает сознательно, - предопределяет общую рамку творческого воображения. Сознательная постановка художественных целей направляет работу самовнушения, также стремящегося к созданию целевых установок.

Просмотров: 322

Вернуться в категорию: Декор

© 2013-2017 cozyhomestead.ru - При использовании материала "Удобная усадьба", должна быть "живая" ссылка на cozyhomestead.ru.